html текст
All interests
  • All interests
  • Design
  • Food
  • Gadgets
  • Humor
  • News
  • Photo
  • Travel
  • Video
Click to see the next recommended page
Like it
Don't like
Add to Favorites

Текучее искусство, ответственные люди и камеры в унитазе: интервью с философом и искусствоведом Борисом Гройсом

Фейсбук-трансляция кинопоказа была прервана из-за наличия в фильме сцен некрофилии. Нет, это не казус радикального фестиваля и не случайная ошибка программы.

Эпизоды, из-за которых стрим забанили, и впрямь несут важную смысловую нагрузку в видеоработе одного из наиболее крупных русскоязычных искусствоведов современности Бориса Гройса, в конце мая посетившего Москву с кинопоказом и дискуссиями о своих последних исследованиях.

В конце 1970-х выходит знаменитая статья «Московский романтический концептуализм», давшая название центральному направлению русского искусства 1970–80-х. В этой работе ее автор, математический лингвист Борис Гройс, выделяет то общее в творчестве неофициальных художников своего времени, что и позволяет отнести их к указанному направлению.

Сегодня же, спустя почти сорок лет после эмиграции на Запад в 1981 году, он является, пожалуй, наиболее значимой фигурой среди русскоговорящих искусствоведов (впрочем, писать интеллектуал предпочитает все же на немецком и английском языках).

Проекты Гройса последних лет связаны уже не с исследованиями московского концептуализма или сталинского социального и культурного проекта, которые в свое время принесли ему известность. Его интересует удивительная параллель между периодом belle epoque конца XIX — начала XX столетия и современностью, а в культуре прошлого — прежде всего комплекс идей «русского космизма», размышлявшего, подобно современному трансгуманизму, о путях и целях развития человечества и провозгласившего необходимость технологического достижения индивидуального бессмертия и всеобщего воскрешения мертвых.

В своих исследованиях, посвященных культуре современности, он анализирует изменения, происходящие с искусством в эпоху интернета и всеобщей глобальной связности, и прослеживает их истоки вплоть до все той же belle epoque — времени возникновения и расцвета классического авангарда.

Обо всем этом и многом другом с Борисом Гройсом поговорила корреспондентка «Ножа» в скромном подвальчике «Булгаковской резиденции», затерянной во дворах Патриарших прудов.

— Вы много пишете о том, что в эпоху интернета понятие «искусство» распыляется. С одной стороны, это воплощение идеи Йозефа Бойса, утверждавшего, что каждый человек — художник; а с другой — творчество сливается с повседневностью и делается неотличимым от него. Здесь и Риркрит Тиравания, готовящий пищу в галереях, и становящееся трендом социальное искусство, когда художники, по сути, превращаются в социальных работников, организующих «общественную жизнь».

При этом сама по себе институциональная среда как существовала, так и существует…

— Во-первых, традиционная художественная система — галерей, музеев, с ее рыночными механизмами, — никуда не исчезла. Но конечно, с появлением интернета возникли новые практики: искусство уже представляет собой производство не только вещей, но и событий. Этот процесс начался давно, еще с футуризма и дадаизма, однако сейчас он выходит на первый план, поскольку в сети распространяются сообщения, события — личной жизни, социальной или художественной.

Такая линия с акцентом на временность и событийность в искусстве существовала всегда, но в последнее время благодаря интернету она становится все более выраженной.

— Вы пишете, что сейчас на смену самому произведению приходит его документация в сети, но, помимо нее, бывает информация, не обязательно поступающая от художника. Это тоже довольно старая практика, идущая еще от футуристов и дадаистов, когда произведением становилось событие или жест, а контекстом — не только документация, но и устная традиция: высказывание, слух (здесь вспоминаются прежде всего акции Бреннера) и т. д.

— Все это, конечно, тоже форма документации, которая может быть не только письменной, но и устной.

Что я имею в виду? Искусство как предмет остается транстемпоральным. У вас есть по меньшей мере иллюзия, что когда вы смотрите на картину Сезанна, то она такова, какой художник ее писал. Это и есть эффект транстемпоральности, который всегда был характерен для искусства, но он не возникает, если происходит поворот в сторону события.

В какой бы форме ни осуществлялась документация — письменной, устной, визуальной — главное, что само событие остается в прошлом и эффекта присутствия, эффекта непосредственного контакта с произведением уже нет.

В любом случае у вас возникает ощущение, что искусство — это то, что было, а не то, что есть сейчас перед вами.

Вот принципиальная разница. В музее вы видите произведение воочию, а так — слышите и читаете о нем, но само по себе оно вам непосредственно не дано.

 В интернет- и медиа-искусстве обсуждение творения (в том числе в сети) нередко становится частью его самого, когда «произведение» в классическом понимании этого слова — акция или что-то еще — оказывается лишь отправной точкой. Более того, художник модерирует обсуждение, направляет его через людей или собственных виртуалов. Так было у Монастырского, у группы «Война» и др. С одной стороны, произведение не дано, это акция в прошлом — но на самом деле оно продолжается в обсуждениях.

— Это правда, но транстемпоральность все равно не возникает. Появляется произведение, затем начинается его обсуждение, оно переходит в книгу, а потом, может быть, на веб-сайт и т. д. В своей работе «В потоках» я пишу, что это создает эффект сегментированности, когда нет возможности зафиксировать форму.

С чего началось искусство? С того, что форма стала фиксироваться, а произошло это, когда появились музеи. Раньше в церкви менялись иконы, фрески — все находилось в текучем состоянии. То же и во дворце. Теперь же текучей становится сама форма. Нельзя сказать, что ее нет, но она утратила свое важное качество — перестала быть фиксированной и транстемпоральной. Обсуждение можно расширить или сузить, представить его в различных вариантах, процитировать отдельные фрагменты.

Но художественный рынок достаточно консервативен. Он дорог. В нынешней ситуации экономические тенденции также играют свою роль. У обычных музеев, начиная с галереи Tate, MoMA, элементарно нет денег. Но есть и такие, что эффективно развиваются: я недавно выступал в Fondazione Prada в Милане — там Trussardi, Cartier, Galeries Lafayette, проекты, связанные с модой, с лакшери.

Искусство, которое существует в рамках художественного рынка, все более сближается с haute couture.

— Способен ли рынок порождать ситуацию «текучести» в искусстве — например, при помощи идей «подлинности» и «поддельности»? Сейчас участились скандалы, связанные с русским авангардом: отдельные шедевры или целые коллекции оказываются поддельными.

Может быть, мода, рынок, капитал создают «русский авангард» как текучее произведение искусства, а эксперты ссорятся друг с другом, определяя, о каком же, собственно, «произведении» идет речь?

— Традиционный художественный рынок ориентируется на аутентичность, на отсутствие текучести, на стабильную форму. Проблема в том, что он развился внутри западной художественной системы.

В ней с самого начала известно, кто автор, где и как он работал и что написал. Конечно, подделки случались, но в целом это была налаженная и хорошо прослеживаемая система.

Русское искусство — вне ее. Что здесь вообще происходило? Был ли вообще русский авангард? Все это — темное место, что-то не очень понятное для западной художественной системы, представляющей собой финансово-экономическую структуру. Естественно, отсюда возникает неуверенность: существовали эти работы или нет? Аутентичны ли они?

Кроме того, не надо забывать, что на Западе огромную роль играет академическое искусствоведение — чего, как мне кажется, не скажешь о России.

И если какой-то художник оказался не интегрирован в эту систему, он не может удержаться (в том числе в экономическом плане) и рано или поздно исчезает.

Но такое интегрирование происходит по определенным правилам. Начинают устанавливать подлинность, изучать биографию, выяснять, что происходило на самом деле. Речь идет о тысячах и тысячах людей, занимающихся академической деятельностью. Они выкопали все счета, в которых указано, за какие суммы продавали свои работы Леонардо, Маяковский, Родченко (что касается последних двух, то доклад, в котором об этом рассказывалось, я слышал недавно).

Весь механизм, включая бухгалтерию, прослеживается. Так что часто случаются накладки.

Но это не бесконечный процесс. Сейчас появилось очень много сомнений в подлинности тех или иных работ, хотя на самом деле возникали они давно. Кроме того, у людей нет глаз. Часто на выставках, которые я посещал, экспонировался явно не авангард — все очевидно и элементарно, нужно просто посмотреть повнимательнее.

Рано или поздно подделки отсеются — в этом заинтересована художественная система, то есть работа будет оплачиваться, и в конечном счете, я думаю, появится некий каталог.

— Вернемся к интернету и вспомним о музеях и кладбищах как об особых пространствах (гетеротопиях). Вы пишете об освобождении слова в Google и поэтике WikiLeaks; наверное, в этом же ряду можно упомянуть и другие, более поздние проекты. Не становится ли и сеть такой распределенной, всепроникающей гетеротопией? Что вы думаете о поглощении интернета крупным капиталом? Десять лет назад было много сайтов, а сейчас все заходят на пять площадок, принадлежащих известным корпорациям.

— Я наблюдаю за этим процессом с начала 1980-х годов и знал тех, кто создавал интернет. Все они были левыми социалистами, коммунистами. В ту пору восточный социализм переживал кризис, и эти люди воплощали в своем творении, в www, собственные политические идеалы. Они мечтали создать внегосударственное, детерриториальное (тогда было модно читать Делеза и обсуждать понятие «ризома»), неокоммунистическое пространство.

Я с моим марксистским бэкграундом относился к этому крайне скептически.

Дело в том, что собственниками средств производства всегда являлись крупные корпорации.

Можно было говорить что угодно, но hardware и software полностью поставляли эти гиганты рынка. Конечно, существовала конкуренция — но их с самого начала было немного.

Сейчас идет другой процесс — фрагментация интернета, что в конечном счете, скорее всего, приведет к ликвидации сети (в ее нынешней форме). Это происходит стихийно: люди всё сильнее обособляются, создавая свои интернет-комьюнити. Глобальный контакт исчезает как явление, как идея.

Кроме того, начинаются разного рода интернет-войны — шпионские, информационные. Государства, спецслужбы, разведки всё активнее используют этот ресурс. И если тогда мы говорили о детерриториализации и ризоматической структуре интернета, то сейчас наблюдаем ретерриториализацию, которая идет очень быстрыми темпами. Это неизбежно приведет к фрагментации интернета, и Китай уже показал нам подобный пример.

Сейчас ситуация во многом напоминает обстановку в Европе до Первой мировой войны. Это возвращение к капитализму, в XIX век: границы открыты, никакого контроля нет, по миру можно свободно путешествовать. Потом все прикрыли. Мне кажется, сейчас началось именно это «прикрывание».

— Попытки регулирования предпринимаются практически во всех странах мира под очень похожими предлогами.

— Дело не в предлогах. Вы пользуетесь интернетом бесплатно, и у вас возникает иллюзия свободы. Но в действительности это не for free, а for profit.

Корпорации получают выгоду: они продают ваши данные, и сейчас подобные сделки составляют экономическую базу интернета.

Возникает вопрос: насколько она устойчива? Все эти компании где-то зарегистрированы, имеют юридический адрес (иногда не один), территориализированы, и их деятельность регламентируется определенными законами, с точки зрения которых обсуждаемая экономическая модель выглядит крайне сомнительно. У меня есть ощущение, что если все так пойдет, то продажа данных станет невозможной (или будет очень затруднена) — не юридически, так фактически — и интернет в итоге окажется монетаризирован. Это означает, что пользоваться им бесплатно больше будет нельзя.

Деньги должны откуда-то прийти, и если свободная продажа и обращение ваших данных невозможны (по причинам, прежде всего, военно-стратегическим), то единственный выход — ввести плату за вход в сеть. Поэтому я думаю, что экономическая модель интернета изменится. Сейчас уже очень много говорят о монетаризации Instagram. И эта всемирная паутина будет очень непохожа на ту, которой вы пользовались раньше.

— Немного отойдем от темы сети. Вы упомянули, что двадцать лет назад было модным делезианство: детерриториализация, ретерриториализация, ризома. Сейчас происходит другой философский поворот — связанный, с одной стороны, с объектно-ориентированной онтологией, с другой — с постгуманизмом. Речь идет о попытке преодоления антропоцентризма и распределенного восприятия мира — от животных до самообучающихся компьютерных программ. Насколько этот поворот для вас важен?

Как он отражается в искусстве или же сам отражает изменившуюся за двадцать лет структуру общественных отношений?

— Я думаю, что этот поворот иллюзорен. Мы живем в определенных юридических реалиях. В основе всех нормативно-правовых документов, включая конституцию и уголовный кодекс, лежит представление о персональной ответственности человека за свои поступки — и отсутствии оной у животных и машин.

Даже если вы стираете эту границу, функционирование таких объектов, как люди, в общественном пространстве в основном связано с возлаганием на субъекта действия ответственности — политической или художественной («Автор, что за гадость ты сделал?»), это решающий акт.

Конечно, начиная с середины XIX века через Маркса, Фрейда, Ницше и др. европейская мысль всеми силами старалась снять ответственность с человека: «импульсы», «подсознание»… Но это не работает — причем даже на уровне элементарного общественного сознания. Вот вы говорите «машины» и «люди»… В действительности же мигрантов — и тех не признаю́т. И проблема юрисдикции, прав, индивидуальной ответственности и ее распределения в рамках гражданства все равно остается центральной. Для того чтобы что-то изменилось, должно измениться всё. Должна быть отменена правовая система как таковая. Что будет тогда — трудно сказать, но до этого нам пока еще далеко.

— С одной стороны — да, не признаю́т мигрантов. Но с другой — правовая система расширяется: во многих европейских странах человек без документов все же имеет определенные права. Скажем, в Швейцарии он может решать трудовые споры в суде. Создается законодательство по защите животных. Идут дебаты о том, что делать с автоматическими автомобилями — признавать ли их квазиперсонами, обладающими капиталом, или же возлагать ответственность на корпорацию.

— Кстати, в романе одного американского писателя-модерниста, вышедшем в 1960-х, есть похожий сюжет: человек вывез свою машину из гаража и забыл поставить на тормоз. Он зашел с обратной стороны, а автомобиль на него поехал и убил. Вопрос: кто виноват — машина, конструктор, сам погибший владелец? Ответы все понятны…

Но я думаю, что упомянутое вами «расширение» принципиально не отменяет идею субъектности, ответственности индивидуума за свои поступки (дети, к слову, ее не несут).

Вы можете сколько угодно говорить, что есть те или иные теории, — но они созданы определенными людьми, занимающими определенные позиции. Я знаю спекулятивных реалистов: это профессора университетов, которые пристально следят за своими публикациями, за числом приглашений и за тем, кто какой приоритет имеет.

Хотя Деррида, конечно, говорил в свое время, что никаких книг уже нет, а есть только письмо, но к собственным печатным работам он относился очень щепетильно.

Поэтому, когда мы рассуждаем о любой теории, нужно посмотреть, как живет ее автор.

— Вы издали сборник «Русский космизм», этому же феномену посвящен ваш фильм «Бессмертные тела». Обе работы представляют собой реставрацию воззрений конца XIX — начала XX века: от Федорова с его философией общего дела до биокосмистов 1920-х, провозгласивших возможность перемещения в пространстве Вселенной основным правом человека.

При этом похожий комплекс идей существует и в современной западной культуре. Например, обсуждается гипотеза симуляции Ника Бострома, согласно которой мы все в каком-то смысле живем в федоровском «музее». У технооптимистов популярна теория сингулярности. Все эти идеи так или иначе рифмуются с тезисами космизма, а трансгуманистические мечты можно просто переписывать из манифестов 1920-х годов.

Насколько уместной вам кажется параллель между состоянием, в котором пребывали общество и философия в конце XIX — начале XX века, и современной ситуацией, когда аналогичные идеи вновь становятся популярны? Есть ли между ними что-то общее с точки зрения социальных процессов или структуры?

— Проблема заключается в том, что уже с начала индустриальной революции, с момента возникновения машинной цивилизации встал вопрос о ее цели, о том, присуще ли технологическому процессу целеполагание. Маркс отвечал на него отрицательно, имея в виду капиталистическую формацию, где происходит рост производительных сил, а вот целеполагания нет. Должна стать другой общественная структура, должны наступить социализм и коммунизм — и уже тогда у этой индустриальной динамики появится определенная цель.

С того времени ситуация не изменилась.

Мы живем в обществе, в котором развитие производительных сил продолжается, но цель его или неясна, или же вообще отсутствует.

Отсюда возникает подозрение, что таковой на самом деле является война и тотальное уничтожение.

Ряд авторов считает, что это хорошая идея: как и Федоров, они исходят из того, что развитие производительных сил базируется не на автоматизме, а на производстве следующих поколений и репродукции, и предлагают, вслед за Соловьевым, этот процесс остановить.

Когда читаешь что-то подобное, кажется, что это пройденный этап, но на самом деле нет. Проблемы, которые возникли тогда, на переломе индустриальной революции, как были, так и остались. Вообще ничего не изменилось — всё то же самое.

Если взглянуть, например, на мир конца XIX столетия, где мы в некотором смысле сейчас находимся (перед грядущей войной), то мы увидим свободные рынки, обмен информацией, конфликты между старыми и новыми капиталистическими странами (раньше это были Антанта и Германия, а теперь Запад — с одной стороны, Россия и Китай — с другой). Мы увидим терроризм, характерный для конца XIX века и исчезнувший в следующем столетии. Мы увидим культуру знаменитостей и тотальную коммодификацию. Словом, ситуация с начала индустриальной революции в основных своих чертах осталась прежней.

И кстати, проблема степени нашей ответственности, вопрос, в какой мере мы животные и машины, а в какой — люди, обсуждался уже в «Братьях Карамазовых», потому что Достоевский был знаком со всеми этими сочинениями.

Так что подобные дискуссии ведутся уже лет двести точно.

— Вернемся к вопросу об искусстве. В течение разговора вы несколько раз сравнили современность с fin de siecle. Можно ли обнаружить сходство между эпохами 1890–1914 и 1991–2018 годов, если говорить о художественной ситуации? Тогда зародился авангард. А происходят ли подобные процессы в глобальной системе искусства сейчас или, быть может, важны какие-то другие тренды?

— Параллели прослеживаются, но есть и принципиальная разница. Если говорить о культуре, то все проблемы начались с введения школьного образования и распространения всеобщей грамотности. Не надо забывать, что в течение длительного времени образованными были немногие — собственно говоря, интеллигенция, которая после этих реформ исчезла, ведь все научились писать. У кого это получается лучше, а у кого хуже — вопрос субъективный, никакой объективной оценки нет.

Хотя писать можно было все что угодно, но рисовать маслом тогда никто еще не умел. Художники делали то, чего не делали остальные, — так и появился авангард.

Сейчас всякий человек с камерой в руке может снимать видео, фото, написать текст. Я думаю, что люди интересуются только тем, что создают они сами или, быть может, их друзья и родственники.

Например, мои нью-йоркские студенты совсем не знают, что было в этом городе пять-шесть лет назад, и вообще не ходят в музеи — посещают только выставки своих знакомых, то есть живут в какой-то собственной среде. Это показывает, что, конечно, авангард невозможен.

Общество очень фрагментировано, дисперсно. Каждый хочет написать — никто не хочет ничего прочесть, каждый хочет выставить — никто не хочет ничего смотреть. Есть продуцирование — но нет ни зрителя, ни читателя. Они исчезли как фигуры.

Во-первых — потому, что ни у кого нет времени на всю эту чушь, во-вторых — столько всего производится, и в интернете, и за его пределами! Художников — миллионы. Только Бог все это может увидеть, но Его нет.

Ницше говорил, что Бог умер, — но никто не помнит, что потом он сказал: «Зритель исчез».

Бог был зрителем — и зрителя больше нет.

Среди теорий, которые мне кажутся актуальными сейчас, назову вагнеровскую Gesamtkunstwerk и продолжающий ее Пролеткульт Богданова (не авангард!). Это идея искусства без зрителя, творчества как некоей конфессиональной практики.

Интернет стал церковью, куда люди приходят исповедоваться в отсутствие Бога. Они обращаются к ничто во имя ничто, апеллируют к зрителю и читателю, которых нет. И как бы исповедуются этому отсутствию, рассказывают, что с ними произошло, что они увидели… Так функция, традиционно принадлежавшая церкви, переходит к интернету и далее — к культуре в целом.

Авторы пишут все романы о себе, художники становятся героями собственных полотен — и представляют в конечном счете только себя. Культура обрела исповедальный характер, но ведь когда я исповедуюсь, то не хочу, чтобы кто-нибудь пришел и сказал: «Что за чушь ты несешь?!» Потому, как ни парадоксально, эта черта является следствием и результатом отсутствия зрителя и читателя: без них легче исповедоваться, ведь если кто-то есть, то он может тебя покритиковать.

— Но лайки-то все равно же подсчитывают.

— Лайки подсчитывают, это правда, но здесь происходит определенный разрыв между комьюнити и самим интернетом, наблюдается амбивалентность. Когда вы выкладываете что-то в сеть, потенциально это становится глобально доступным. Но раньше было не так: обычный человек (не литератор) писал письмо, а не роман. Послание в неизвестность, всему миру — такой практики просто не существовало. Была только устная исповедь.

Сейчас происходит интимизация. Когда я первый раз приехал в США в 1987 году, все говорили о какой-то девушке, которая установила камеру в унитазе и передавала все, что там делается, 24 часа в сутки. Иногда «делалось», иногда — нет. Она зарабатывала на этом, брала деньги за просмотр — и субсидировала свое обучение.

Тогда это было смелым жестом, а сейчас так поступает каждый второй в том или ином варианте. Одно дело — лайки, но за ними есть большое Ничто. Единственный адресат — это глобус, весь мир, которого, однако, нет.

— Если уж мы говорим об исповеди без адресата, то можно рассмотреть эту проблему в более широком контексте культуры анонимности. Возникают сообщества, форумы (имиджборды), которые являются не только площадками для анонимного общения, но и фабриками массовой культуры, мемов и идей.

В сети часто ты не знаешь, с кем разговариваешь, а порой даже нельзя определить, тот же это собеседник или нет. Можно ли представить такое анонимное пространство как эволюционирующее облако?

Как это соотносится с культурой исповеди?

— Здесь уместно вспомнить старую историю отражения медиума в самом себе. Интернет изначально анонимен — это обращение от никого к никому, и комьюнити осмысливает и отражает такую структуру медиа, сети́ в своей практике.

То, что человек говорит, бессмысленно, но дадаисты рефлексируют по этому поводу, а другие — нет. Все сказанное ими тоже не имело смысла, но это не было так очевидно.

Такая «саморефлексия».

В начале 1990-х, вместо того чтобы рассказывать об искусстве, я решил узнать у своих студентов, что те думают о нем. Они сидели перед камерой и отвечали на мои вопросы. Я это делал в Германии, Франции, Бельгии и где-то еще.

И меня поразило, что никто из моих студентов не стал говорить об искусстве — они все рассказывали о своей личной, семейной, эротической жизни, о детстве и т. д. Оказавшись перед камерой, они перешли из рефлективного модуса в конфессиональный. И это меня переориентировало на понимание разговора с отсутствующим, разговора с камерой.

Пока они рассказывают что-то мне, преподавателю, профессору, — я им могу ответить: «Что за чушь?!» А камера — промолчит.

— Может быть, именно отсюда возникает нынешний культ безопасного пространства повсюду, который приходит на смену провокативной дискуссии в университетах, в культуре вообще? Не связано ли это также с тем, что общество «замыкается» в некие круги?

— Каждый чувствует себя частью определенного круга, соединенного с глобальным пространством, которое есть пространство отсутствия, пространство ничто. Модус коммуникации с ним — конфессиональный, а модус коммуникации внутри круга — стратегический, политический. Да, это политика, как, к слову, и сама проблема безопасности.

Кому-то ты хочешь врать, а кого-то, напротив, намерен раздражать и шокировать. Ты желаешь получить признание — или, наоборот, негативный статус потому, что он романтичен. Иными словами, ты занимаешься политикой — но только локальной. Дело в том, что в условиях глобального интернета происходит всеобщая деполитизация, потому что люди видят: в основе всего — ничего нет. Локально — есть, но в целом — нет.

В этом и состоит отличие от XIX века. Все теоретики той поры: Гегель, Маркс, Ницше, Фрейд — были глобальными мыслителями. А сейчас таких нет, как нет и глобального типа поведения. Оно всегда локально.

Читать дальше
Twitter
Одноклассники
Мой Мир

материал с knife.media

1

      Add

      You can create thematic collections and keep, for instance, all recipes in one place so you will never lose them.

      No images found
      Previous Next 0 / 0
      500
      • Advertisement
      • Animals
      • Architecture
      • Art
      • Auto
      • Aviation
      • Books
      • Cartoons
      • Celebrities
      • Children
      • Culture
      • Design
      • Economics
      • Education
      • Entertainment
      • Fashion
      • Fitness
      • Food
      • Gadgets
      • Games
      • Health
      • History
      • Hobby
      • Humor
      • Interior
      • Moto
      • Movies
      • Music
      • Nature
      • News
      • Photo
      • Pictures
      • Politics
      • Psychology
      • Science
      • Society
      • Sport
      • Technology
      • Travel
      • Video
      • Weapons
      • Web
      • Work
        Submit
        Valid formats are JPG, PNG, GIF.
        Not more than 5 Мb, please.
        30
        surfingbird.ru/site/
        RSS format guidelines
        500
        • Advertisement
        • Animals
        • Architecture
        • Art
        • Auto
        • Aviation
        • Books
        • Cartoons
        • Celebrities
        • Children
        • Culture
        • Design
        • Economics
        • Education
        • Entertainment
        • Fashion
        • Fitness
        • Food
        • Gadgets
        • Games
        • Health
        • History
        • Hobby
        • Humor
        • Interior
        • Moto
        • Movies
        • Music
        • Nature
        • News
        • Photo
        • Pictures
        • Politics
        • Psychology
        • Science
        • Society
        • Sport
        • Technology
        • Travel
        • Video
        • Weapons
        • Web
        • Work

          Submit

          Thank you! Wait for moderation.

          Тебе это не нравится?

          You can block the domain, tag, user or channel, and we'll stop recommend it to you. You can always unblock them in your settings.

          • knifemedia
          • акции
          • церковь
          • законы
          • студенты
          • терроризм
          • война
          • домен knife.media

          Get a link

          Спасибо, твоя жалоба принята.

          Log on to Surfingbird

          Recover
          Sign up

          or

          Welcome to Surfingbird.com!

          You'll find thousands of interesting pages, photos, and videos inside.
          Join!

          • Personal
            recommendations

          • Stash
            interesting and useful stuff

          • Anywhere,
            anytime

          Do we already know you? Login or restore the password.

          Close

          Add to collection

             

            Facebook

            Ваш профиль на рассмотрении, обновите страницу через несколько секунд

            Facebook

            К сожалению, вы не попадаете под условия акции