html текст
All interests
  • All interests
  • Design
  • Food
  • Gadgets
  • Humor
  • News
  • Photo
  • Travel
  • Video
Click to see the next recommended page
Like it
Don't like
Add to Favorites

Спор о «вечном» самодержавии: От Грозного до Путина. Глава 6

Невозможно, однако, обнаружить существование этого парадокса, руководясь лишь соображениями формально-юридическими. Невозможно, ибо именно в юридическом смысле все древние и средневековые монархии и в Азии, и в Европе похожи друг на друга, как близнецы. Все они на папирусе, на пергаменте, или на бумаге – абсолютны. Во всех источником суверенитета является персона властителя (императора, султана, короля или богдыхана), которому Бог непосредственно делегировал функцию управления, полностью освободив его тем самым от контроля общества. Все эти государи одинаково провозглашали неограниченность своей власти. И все одинаково на нее претендовали.

Тем не менее,  Джон Фортескью уже в XV веке отличал "королевское правление" от "политического". Для Жана Бодена  существенно важным – и даже,  предметом гордости  – было различие между абсолютной монархией и "сеньориальным правлением". Мерсье де ла Ривьер противопоставлял "легальный" деспотизм "произвольному", а Монтескье вообще предсказывал всеевропейскую политическую катастрофу в случае, если абсолютная монархия дегенерирует в деспотизм. Иначе говоря, несмотря на формальное, юридическое подобие всех монархических государств, европейские мыслители, в отличие от многих позднейших историков, видели и чувствовали, более того, считали жизненно важным не их сходство, но их различия.

Если суммировать все их попытки, можно сказать, что пытались они создать нечто вроде типологии абсолютных монархий, способной служить базой для политических рекомендаций и прогнозов. Типологии, которая, если они желали оставаться в пределах реальности, должна была основываться на чем-то совершенно отличном от юридических дефиниций (ибо признать их формально не согласился бы ни один уважающий себя абсолютный монарх). На чем же в таком случае должна она была основываться?

Разумеется, не было в XVI-XVIII веках у цитированных нами мыслителей ничего подобного книге Виттфогеля, снабдившей нас своего рода политической картой, более или менее адекватно описывающей один, по крайней мере, из полюсов будущей биполярной модели. Но у нас-то она есть. Так почему бы нам не использовать наше преимущество, сопоставив с этой картой основные параметры европейского абсолютизма? Посмотрим, что мы получим от такого сопоставления.

1. В отличие от деспотизма, абсолютизм не был основан на тотальном присвоении государством результатов хозяйственного процесса. Собственность подданных оставалась в Европе их собственностью. Это не было записано ни в каком юридическом кодексе, но входило в состав неписаного общественного контракта, того самого etat de droit, о котором говорил Монтескье. Именно попытки королей нарушить условия этого "виртуального" контракта и возрождали первым делом в европейском сознании образ деспотизма. Китай, Персия и особенно Турция  немедленно приходили в таких случаях на ум европейцу. Таков был ассоциативный и последовательный механизм его мышления (что на самом деле ничуть не менее значительно, чем любые документальные материалы).

Рассказывают, что когда французский дипломат сослался в беседе с английским коллегой на известную, и вполне, надо сказать, деспотическую декларацию Людовика XIV о богатстве королей ("все, что находится в пределах их государств, принадлежит им... и деньги в казне, и те, что они оставляют в обороте у подданных"), то услышал в ответ надменное: "Вы что, учились государственному праву в Турции?" Одними высокомерными выговорами дело, впрочем, не ограничивалось. Общество активно сопротивлялось "турецкой правде" (то есть нарушению негласного, "виртуального" общественного договора)  – прежде всего на практике, затем и в теории.

Кончалось это для королей печально. Вот лишь некоторые вехи такого сопротивления: Великая Хартия вольностей в Англии XIII века и аналогичная Золотая Булла в современной ей Венгрии. Нидерландская революция XVI века и отторжение от Испании ее богатейшей провинции. Плаха, на которой сложил голову Карл I в Англии XVII века, и эшафот, на котором столетием позже суждено было окончить свои земные дни его французскому коллеге Людовику XVI. И, наконец, Американская революция 1776 года.

Что до теории, сошлюсь лишь на один пример. Известный уже нам Жан Боден – современник Грозного и автор классической апологии абсолютной монархии, оказавшей огромное влияние на всю ее идеологическую традицию,  – выступил в своей "Республике" ничуть не меньшим, на первый взгляд, радикалом, нежели Грозный в посланиях Курбскому. Боден тоже был уверен, что "на земле нет ничего более высокого после Бога, чем суверенные государи, установленные им как его лейтенанты для управления людьми". И не было у него сомнений, что всякий, кто, подобно Курбскому, "отказывает в уважении суверенному государю, отказывает в уважении самому Богу, образом которого является он на земле".[1] Более того, вопреки Аристотелю, главным признаком человека считал Боден вовсе не участие в суде и совете, а совсем даже наоборот – безусловное повиновение власти монарха. До сих пор впечатление такое, что хоть и был Боден приверженцем "латинской" ереси, Грозный, пожалуй, дорого бы дал за такого знаменитого советника.

И просчитался бы. Ибо оказалось, что при всем своем монархическом радикализме имущество подданных рассматривал, тем не менее, Боден как их неотчуждаемое достояние. Более того, он категорически утверждал, что в распоряжении своим имуществом подданные так  же суверенны, как государь в распоряжении страной. И потому облагать их налогами без их добровольного согласия означало, по его мнению, обыкновенный грабеж. Можно себе представить, что сказал бы он по поводу разбойничьего похода Грозного на Новгород.

Но Грозный, с его изощренным умом, в свою очередь, несомненно, усмотрел бы в концепции Бодена вопиющее логическое противоречие. И был бы прав. Ибо и впрямь, согласитесь, нелепо воспевать неограниченную власть наместника Бога, ограничивая ее в то же время имущественным суверенитетом подданных.

Но именно в этом логическом противоречии и заключалась суть феномена абсолютизма. Феномен этот действительно был логическим парадоксом. Но он был живым и продуктивным парадоксом, просуществовавшим столетия. Более того, именно ему, этому живому парадоксу,  и суждено было сокрушить диктатуру "мир-империй", безраздельно властвовавшую до него на этой земле.

НЕОГРАНИЧЕННО/ОГРАНИЧЕННАЯ МОНАРХИЯ

Этот логический, но жизненно-реальный парадокс заставляет нас сделать совершенно определенные и неизбежные теоретические выводы. А именно: самим своим существованием абсолютизм продемонстрировал, что кроме писанных и потому очевидных юридических ограничений власти, существовали еще и другие, не записанные ни в каких конституциях и потому простому глазу невидимые, в буквальном физическом смысле виртуальные. Но, тем не менее, столь же ненарушимые на практике, как ненарушима в теории любая конституция, или законы квантовой механики. Я вывожу этот факт из тени и открыто ввожу его в теорию, то есть  называю эти виртуальные, но постоянно работающие ограничения власти  ЛАТЕНТНЫМИ.

Они-то и создали парадокс неограниченной в теории и ограниченной на практике монархии, той, которую Монтескье называл "умеренным правлением". В случае с противоречием Бодена мы наблюдали лишь первое из этих ограничений –  экономическое.

Поскольку выглядит это всё так странно и так же противоречит нашей повседневной интуиции, как, скажем, вращение земли вокруг солнца, попробую объяснить это на практическом примере. Современник Ивана III французский король Франциск I, отчаянно нуждаясь в деньгах, не пошел почему-то походом, допустим, на Марсель, чтоб разграбить его дотла и таким образом пополнить казну. Вместо этого оборотистый монарх принялся торговать судебными должностями. Тем самым он невольно создал новую привилегированную страту  – наследственных судей. А заодно и новый институт – судебные парламенты.

Причем, нашлось сколько угодно охотников эти должности купить. Это свидетельствовало, что покупатели правительству доверяли.  Но еще более красноречив другой факт. Даже в глубочайшие тиранические сумерки Франции, даже при Людовике XIV, судебная привилегия эта не была нарушена  НИ РАЗУ. Иначе говоря, правительство никогда за три столетия не нарушило свое обещание, данное еще в XV веке. Выходит, что совершенно вроде бы эфемерный политический парадокс абсолютизма был вполне, так сказать, материальным.

Вот как описывал его Николай Иванович Кареев: "Неограниченная монархия вынуждена была терпеть около себя самостоятельные корпорации наследственных судей; каждого из них и всех их вместе можно было, пожалуй, сослать куда угодно, но прогнать с занимаемого поста было нельзя, потому что это означало бы нарушить право собственности". [2]Как видим, Боден вовсе не был политическим путаником и фантазером, как могло бы показаться уверенному в своем абсолютном праве на имущество поданных Ивану IV. Боден лишь честно суммировал реальную практику своего времени.  Курбский, заметим на полях, опирался на ту же аристократическую практику, что и Боден, в этом и был смысл его полемики с Грозным.

Между тем, эта реальная практика вносила резкую деформацию, трещину в гранитную, казалось, цельность неограниченного по замыслу политического тела, непрестанно декларировавшего свою божественную абсолютность. Так или иначе, теперь мы знаем, на чем основывали свою типологию монархии европейские мыслители XV-XVIII веков: на латентных ограничениях власти. Разумеется, они их так не называли, но как практический критерий для различения использовали. Тревога за судьбу реальных ограничений власти монарха, которую европейские политические мыслители  постоянно испытывали, свидетельствует, что они, в отличие от некоторых современных экспертов, прекрасно понимали, о чем речь.

 "ПОЛИТИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ"

Нам нужно было сосредоточиться в описании абсолютизма именно на этом первом пункте, потому что он решает дело. Без латентных, но постоянно реально работающих в  политическом "монолите" ограничений власти, Европа, а вместе с ней и человечество никогда не вырвалось бы из тысячелетней исторической черной дыры "мир-империй". Дальше дело пойдет быстрее.

2. Что означало для экономической хозяйственной самодеятельности Европы отсутствие постоянного государственного грабежа, понятно без комментариев. В отличие от принципиально неподвижной экономики деспотизма, хозяйство здесь оказалось способно к  экономической модернизации и экспансии. Иначе говоря, к расширенному воспроизводству национального продукта.

3. Экономическая экспансия, создавая сильный средний класс, должна была раньше или позже потребовать модернизации политической. Или, если хотите, расширенного политического воспроизводства. Подтверждением этому служит сам факт, что представительная демократия изобретена была именно мыслителями абсолютных монархий, идеологами среднего класса.

4. Вместо характерной для деспотизма поляризации общества, абсолютным монархиям была свойственна многоступенчатая иерархия социальных слоев.

5. В той же степени, в какой деспотизм был основан на равенстве всех перед лицом деспота, в основе европейского абсолютизма лежало неравенство  – не только имущественное, но и политическое.

6. Поскольку к XV веку социальные процессы, которые мы наблюдали в Москве времен Ивана III (т.е. распад традиционной волостной общины и бурная дифференциация крестьянства), были в Европе закончены, ничто не препятствовало там стремительному перетеканию населения в города. Оборотной стороной этой широкой горизонтальной, как говорят социологи, мобильности населения была упорядоченность мобильности вертикальной.

 Проще говоря, означало это, что усиление новой бюрократической элиты в централизуемых государствах влекло за собою не устранение наследственной аристократии, как в деспотии, но лишь жестокую конкуренцию новой и старой элит. В этом состояло одно из самых драматических отличий абсолютной монархии от деспотизма, который, как мы уже знаем, наследственных привилегий не признавал (именно потому, между прочим, что манипуляция привилегиями была едва ли не главным рычагом власти деспота). Абсолютизм же – несмотря на множество конфликтов и жестокую, порой кровавую конкуренцию элит  – боролся с аристократией как с противником политическим, а не физическим.

В этом пункте и возникает перед нами впервые еще одно мощное латентное ограничение власти (назовем его  социальным). Если деспотизм старался не допустить возникновения наследственной аристократии, то абсолютизм вынужден был с нею сосуществовать. Ну, допустим, нашкодившего британского лорда можно было лишить всех придворных должностей и сослать хоть к черту на кулички, в самое дальнее из его поместий. В случае если шкода оказывалась государственной изменой, его можно было и обезглавить. Но лишить его наследника титула и этого самого поместья было нельзя. И эта практика ни в каких писаных законах не выражена. Она просто была.

7. Это решающее обстоятельство не только обеспечивало элитам страны право на "политическую смерть" (что, как вы понимаете, отнюдь не то же самое, что смерть физическая), лишая, тем самым, их борьбу между собою характера вульгарной драки за физическое выживание, оно создавало  возможность политической борьбы и независимого поведения. Что еще важнее, с моей точки зрения, создавало оно условия для возникновения независимой мысли.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ КЕНТАВР

 Я не говорю уже о том, что самым радикальным образом меняет этот пункт все наши представления о роли аристократии в неожиданном прорыве от застойных "мир-империй" к динамичной "мир-экономике", который так озадачил Эммануила Валлерстайна.

Это правда, что все дальнейшие сравнительно быстрые политические трансформации, вплоть до изобретения и триумфа демократии, записываются обычно в кредит среднему классу. И правильно записываются. Проблема лишь в том, что никто при этом не спрашивает, каким, собственно, образом могла возникнуть та парадоксальная неограниченно/ограниченная форма государственности, что позволила сформироваться и встать на ноги этому самому среднему классу. Никто, иначе говоря, не спрашивает, что помешало этой очередной вспышке "горячей" мир-экономики угаснуть и раствориться в "холодном" (вспомним Леви-Строса) застойном мире деспотии, как неизменно происходило до этого со всеми прежними ее вспышками.

Теперь мы знаем ответ на этот драматический вопрос. Аристократия помешала. Она предохранила логически парадоксальную абсолютистскую государственность от превращения в логически непротиворечивый деспотизм.

Другими словами, парадокс абсолютизма с его латентными ограничениями власти привел нас к еще более неожиданному парадоксу. Оказалось, что аристократия и демократия, которые принято жестко противопоставлять друг другу со времен Аристотеля, и чья взаимная вражда была причиной стольких революций, на поверку не просто связаны друг с другом, но буквально сращены, как своего рода политический кентавр.

Человеческая ("народная") его голова (демократия) могла вырасти лишь из его лошадиного корпуса (аристократии). И та, и другая – части одного политического тела. В одной фразе это можно было бы сформулировать так: аристократия была необходимым – и достаточным – условием возникновения демократии; без первой не было бы последней.

Но опять-таки важнее для нас в теоретическом смысле, что обе выросли  из неписаных, виртуальных, латентных ограничений власти – средний класс из экономических, аристократия из социальных. И только вместе смогли они покончить с тысячелетней "холодной" (то есть неподвижной) диктатурой деспотических "мир-империй".

ГЕРЦЕН ПРИ ДЕСПОТИЗМЕ?

8. Универсальный страх, объяснил нам Монтескье, был доминирующим принципом деспотизма. Он нужен был деспоту для того, как уточнил Виттфогель, чтобы создать перманентную ситуацию "непредсказуемости, [которая] есть основное орудие террора".[3] Благодаря латентным (еще и еще раз – неписаным, значит традиционным) ограничениям власти европейская политика стала в принципе предсказуемой. И потому не испытывала нужды в том, что тот же Виттфогель называл "рутинным террором". [4]

9. Деспотизм, как опять-таки объяснил нам Монтескье, обкрадывал головы своих подданных с той же тщательностью, что и их сундуки. Для того именно и обкрадывал, чтоб не могла в них даже возникнуть крамольная мысль о неестественности рутинного, как и террор, хозяйственного ограбления. И потому ничего подобного не было при абсолютизме: отсутствие грабежа отменяло нужду в идейной монополии власти. Отсюда еще одна специфика латентных ограничений власти  – идеологическая.

Немудрено, что те, для кого вся разница между монархиями сводилась к писаной хартии, конституции, не умели объяснить этот неожиданный либерализм абсолютных монархов. Даже такой сильный ум, как Герцен, заметил однажды, что в Европе тоже был деспотизм, но там никому не пришло в голову высечь Спинозу или отдать в солдаты Лессинга. И странным образом не заподозрил, что при деспотизме просто не могло быть ни Спинозы, ни Лессинга.

Нет слов, история знает немало "просвещенных деспотов", покровительствовавших придворным архитекторам, поэтам или астрономам. И те, работая в политически нечувствительных областях, достигали выдающихся, порою бессмертных успехов. Только никому из них не было позволено, да, собственно, и в голову не приходило заняться, скажем, выработкой альтернативных моделей организации общества и тем более государства. Вот почему ни Спинозы, ни Лессинга не могло быть при деспотизме так же, как не могло быть при нем Герцена. Между тем, как мы уже знаем, лишь присутствие политической оппозиции делало возможным качественное изменение общества, его саморазвитие.

10. Удивительно, что о главных отличиях абсолютистской государственности от деспотизма Крижанич (он, впрочем, называл его "людодерством") знал уже за столетие до Монтескье и за три до Виттфогеля. Совершенно ясна ему была связь этих отличий с ролью, которую играли в политической системе привилегии аристократии (или, на моем языке, социальные ограничения власти). Они были в его глазах "единственным способом обеспечить в королевстве правосудие". И, следовательно, "единственным средством, которым подданные могут защититься от злодеяний королевских слуг". [5]

Более того, именно Крижанич был первым, кто сделал следующий шаг в развитии науки об абсолютизме. Он дифференцировал привилегии. В то время как их отсутствие, писал он, неизбежно ведет к "людодерству" (Турция), "неумеренность привилегий" ведет к анархии (Польша). "Европейские короли поступают лучше, ибо наряду с другими достоинствами смотрят и на родовитость" и в то же время не дают родовитым сесть себе на шею.[6] Поэтому, с точки зрения Крижанича, лишь "умеренные привилегии" могут служить гарантией от нестабильности лидерства и "глуподерзия" янычар, которые он считал главной характеристикой деспотии.

ФИНАНСОВЫЙ ХАОС

Мне очень не хотелось бы, чтоб читатель заключил из всего этого, что пишу я некую апологию абсолютизма. Ничего подобного. Абсолютизм был далеко не подарочек. Да, ему приходилось терпеть латентные ограничения власти, но, как и любой авторитаризм, контроля общества над государством он не допускал. И потому чаще всего был жестоким, нередко, как мы видели, тираническим режимом, стремившимся, насколько это было для него возможно, и наживаться за счет подданных, и попирать их гражданские права. Не говоря уже о том, что бесконечные династические войны, некомпетентная бюрократия и пережитки средневековья в организации хозяйства, как правило, оборачивались при этом режиме перманентным финансовым хаосом.

Абсолютные монархии всегда были в долгу, как в шелку и доходы их никогда не сходились с расходами. В сущности именно финансовая безвыходность подтолкнула одного английского короля к созыву Долгого парламента и одного французского к созыву Генеральных Штатов, что стоило обоим головы. Конституционные учреждения Австрии тоже родились на свет по причине финансового краха, совпавшего с поражением в войне. Долг Австрии превышал ее годовой доход в три с половиной раза, а долг Франции в восемнадцать (!) раз.

Деспотизм таких бед не ведал, в долгах не бывал. Деспоты, как мы знаем, не жили за счет кредита. Когда им не хватало денег, они грабили народ или повышали налоги  – иногда настолько, что курочка, несущая для них золотые яйца, издыхала. Короче, если абсолютизм декларировал свою неограниченность, деспотизм ее практиковал. Но если первый лишь паразитировал на теле общества, то последний его парализовал, не давал ему встать на ноги.

КУЛЬТУРНЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ ВЛАСТИ

Но так это выглядит лишь в исторической ретроспективе. Для современников Людовик XI нисколько не был гуманнее шаха Аббаса, и Генрих VIII был ничуть не менее жесток, чем султан Баязет. Каждого диктатора влечет к деспотизму, как магнитную стрелку к северу. Деспотизм  – его идеал, его мечта, его венец. Другое дело, что для абсолютистских монархов мечта эта была недостижима, и сколько б ни примеряли они деспотический венец, удержать его на голове им никогда не удавалось.

Это обстоятельство заставляет нас предположить, что кроме описанных выше трех типов латентных ограничений власти – экономических, социальных и идеологических – существовал еще где-то в глубине европейского сознания и четвертый, самый трудноуловимый пласт ограничений  – назовем их культурными. Я не уверен, что сумею описать их столь же рельефно, как остальные. Тем более что нет у меня здесь возможности сослаться на знаменитых предшественников. Рассмотрим поэтому самый близкий и понятный читателю пример.

Допустим, в какой-нибудь стране власти усматривали в длине платья или бород подданных политическую проблему  – мятеж и государственную измену. Допустим, считали они своим долгом регулировать эти интимные подробности посредством административных указов и полицейских мер. Хотя, честно говоря, трудно себе представить, чтобы даже такой очевидный тиран, как Людовик XIV, претендовал на монополию в определении длины шлейфов дам или бород их кавалеров.

А вот в России, например, власти никогда не сомневались в своем праве диктовать подданным сколькими перстами положено им креститься и какой длины бороды носить. Царь Алексей Михайлович жестоко ополчился на брадобритие, а Петр Алексеевич наоборот усматривал в ношении бороды оскорбление общественных приличий, если не бунт. Михаил Федорович строжайше запретил на Руси курение. А его внук продал маркизу Кармартену монопольную привилегию отравлять легкие россиян никотином. В 1692 г. издан был указ, запрещавший госслужащим хорошо одеваться, ибо "знатно, что те, у которых такое платье есть, делают его не от правого своего пожитку, а кражею нашея великого государя казны".

Но дело ведь не только в поведении властей. Куда важнее другое  – подданные признавали за ними право контролировать детали их частной жизни, соглашались, что не только их дом не был их крепостью, но и бороды не считались их собственностью, и вкусы их им не принадлежали. И не потому, что им было чуждо чувство собственного достоинства или что они не умели ответить на оскорбление.

Когда царский опричник Кирибеевич покусился на честь прекрасной Алены Дмитревны, он заплатил за это, как мы знаем от Лермонтова, жизнью, муж красавицы купец Степан Калашников убил его в честном поединке. И так же без сомнения отомстили бы за покушение на их семейную честь герои Вальтера Скотта в Шотландии или Александра Дюма во Франции. Так сделали бы в те далекие времена, наверное, все уважающие себя мужчины в любой европейской стране. Но в любой ли стране возможны были опричники? Где еще в Европе собрались бы тысячи Кирибеевичей "в берлоге, где царь устроил, – по словам В.О. Ключевского, – дикую пародию монастыря", обязавшись "страшными клятвами не знаться не только с друзьями и братьями, но и с родителями", и все это лишь затем, чтоб творить по приказу Грозного "людодерство", т.е. грабить и убивать свой народ без разбора, включая друзей, братьев, а порою и родителей? В любой ли стране довольно было одного царского слова, чтоб превратить ее молодежь "в штатных, – по выражению того же Ключевского, – разбойников"? [7]

Просто порог чувствительности, за которым включались  защитные механизмы от произвола власти, оказался в российской культурной традиции ниже, чем в абсолютных монархиях. Если что-то в ней и можно отнести за  счет страшных последствий двухвекового варварского ига, то, наверное, именно это. Как бы то ни было, культурные ограничения власти были в России существенно ослаблены.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЯНКИ

Здесь подошли мы вплотную к понятию и феномену политической культуры. В контексте нашего разговора удобнее всего было бы определить её (во всяком случае, в Европе), как совокупность латентных ограничений власти, отраженную в автоматизме повседневного поведения и унаследованную от предшествующих поколений в качестве культурной традиции. Не это ли считали основным предметом исследования французские историки «Школы Анналов», введя строгие (а не фальсифицированные) понятия ментальности и   longue durée?

С этой точки зрения, "Янки при дворе короля Артура" – классическое исследование конфликта двух типов политической культуры, сошедшихся лицом к лицу волею литературного гения. Янки поражен, что попал "в страну, где право высказывать свой взгляд на управление государством принадлежало всего шести человекам из каждой тысячи. Если бы остальные 994 человека выразили свое недовольство образом правления и предложили изменить его, эта шестерка содрогнулась бы, ужаснувшись таким отсутствием верности и чести и признала бы всех недовольных черными изменниками. Иными словами, я был акционером компании, 994 участника которой вкладывают все деньги и делают всю работу, а остальные шестеро, избрав себя несменяемыми членами правления, получают все дивиденды. Мне казалось, что 994 оставшихся в дураках должны перетасовать карты и снова сдать их". [8]

Биржевая терминология, примененная к анализу абсолютистской государственности, только кажется комичной. На самом деле она анатомирует авторитаризм с предельной точностью. У нашего янки не больше здравого смысла (commonsense), чем у "994 оставшихся в дураках". Просто это ИНОЙ здравый смысл, взращенный другой политической культурой. Той, что герой Марка Твена унаследовал от своих пуританских предков, записавших в конституции штата Коннектикут, что "вся политическая власть принадлежит народу, и народ имеет неоспоримое и неотъемлемое право во всякое время изменять форму правления, как найдет нужным".[9]

Отдадим должное справедливому негодованию янки, но обратим также внимание на интересную деталь, которую никто, кажется, еще не заметил. Допустим на минуту, что попал наш янки не в страну короля Артура, но в империю Птолемеев или в резиденцию внука Чингисхана, китайского императора Хубилая. Возмущался бы он ведь там вовсе не тем, что скажет несменяемая шестерка в ответ на предложение изменить образ правления. Не было там никакой "шестерки".  Был ОДИН несменямый деспот. И потому  потрясло бы нашего янки другое. А именно, что подобное предложение ("перетасовать карты и сдать их снова") просто не могло никому прийти в голову. Самая запредельная фантазия не простиралась там дальше того, чтоб задушить плохого императора и посадить на его место хорошего. Никто, кроме деспота, не сдавал карты в "мир-империях". И сама биржевая терминология в них спасовала бы.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ФУНКЦИЯ АБСОЛЮТИЗМА

Конечно, мысль о том, чтоб перетасовать карты и сдать их снова, несовместима и с политической культурой абсолютизма. Но что же еще, кроме неограниченно/ ограниченной монархии, могло создать для нее предпосылки? Неотчуждаемая собственность (по Бодену) означала независимые от государства источники существования. "Принцип чести", как объяснил нам Монтескье, занял в ней место деспотического "принципа страха" – и никакого царского слова не было больше достаточно для молодежи страны, чтоб облачившись в шутовские скуфейки и рясы, стать палачами собственного народа. Феномен "политической смерти" освободил элиты страны от перманентного ужаса перед физической гибелью рода, от "ничтожества и отчаяния", говоря словами Крижанича. И что ничуть не менее важно, независимая политическая мысль перестала быть государственным преступлением.

Короче, культурная традиция впитывала в себя неписаные латентные ограничения власти столетиями (longue durée), покуда идея, что "народ имеет неотъемлемое право изменить форму правления во всякое время, как найдёт нужным" не стала нормой социального сознания. Так в исторической реальности выглядел гегелевский "прогресс в осознании свободы".

Конституция штата Коннектикут означала, что неписаные латентные ограничения власти, наконец, стали явными, были записаны, то есть  окончательно превратились в открытый, закрепленный в праве и гарантированный законом контроль общества над государством. Произошла величайшая в истории революция политического сознания. И вовсе не в том только было здесь дело, что очередная "мир-экономика" Валлерстайна по неизвестной причине выскользнул на этот раз из смертельных объятий "мир-империи" и восторжествовала над ним. Несопоставимо важнее, что в ходе этой великой революции государство превратилось из хозяина народа в нанятого им на определенный срок служащего.

Наверное, именно в этом – в постепенном наращивании практик осознания латентных ограничений власти, в превращении их в полностью осознанную, наконец, записанную в хартиях и конституциях культурную традицию  – и состоит политический прогресс в гегелевском понимании. И если читатель со мною согласен, то политическая модернизация предстанет перед ним как история рождения, созревания  латентных ограничений власти, их осознания, и превращения  в юридические, конституционные (писанные и печатные) правила социального сосуществования. С этой точки зрения, абсолютизм был культурной школой (со всем ее богатым ассоциативным шлейфом)  человечества. Его историческая функция состояла в том, чтоб создать предпосылки цивилизации. И тем самым положить начало современной истории.

[1] Н.Н. Кареев. Западно-европейская абсолютная монархия XVI,XVII и XVIII веков, Спб., 1908, с. 330.

[2] Н.Н. Кареев. Цит. соч., с. 130.

[3]K.A. Wittfogel. Op. cit., p. 141.

[4]Там же, с.143.

[5] Ю. Крижанич. Цит. соч., с. 438.

[6] Там же,  с. 593.

[7] В.О. Ключевский. Сочинения (изд. первое), т. 2, с. 188.

[8] Марк Твен. Янки при дворе короля Артура, Рига, 1949,  с. 43.

[9] Там же, с. 130.

Читать дальше
Twitter
Одноклассники
Мой Мир

материал с snob.ru

1

      Add

      You can create thematic collections and keep, for instance, all recipes in one place so you will never lose them.

      No images found
      Previous Next 0 / 0
      500
      • Advertisement
      • Animals
      • Architecture
      • Art
      • Auto
      • Aviation
      • Books
      • Cartoons
      • Celebrities
      • Children
      • Culture
      • Design
      • Economics
      • Education
      • Entertainment
      • Fashion
      • Fitness
      • Food
      • Gadgets
      • Games
      • Health
      • History
      • Hobby
      • Humor
      • Interior
      • Moto
      • Movies
      • Music
      • Nature
      • News
      • Photo
      • Pictures
      • Politics
      • Psychology
      • Science
      • Society
      • Sport
      • Technology
      • Travel
      • Video
      • Weapons
      • Web
      • Work
        Submit
        Valid formats are JPG, PNG, GIF.
        Not more than 5 Мb, please.
        30
        surfingbird.ru/site/
        RSS format guidelines
        500
        • Advertisement
        • Animals
        • Architecture
        • Art
        • Auto
        • Aviation
        • Books
        • Cartoons
        • Celebrities
        • Children
        • Culture
        • Design
        • Economics
        • Education
        • Entertainment
        • Fashion
        • Fitness
        • Food
        • Gadgets
        • Games
        • Health
        • History
        • Hobby
        • Humor
        • Interior
        • Moto
        • Movies
        • Music
        • Nature
        • News
        • Photo
        • Pictures
        • Politics
        • Psychology
        • Science
        • Society
        • Sport
        • Technology
        • Travel
        • Video
        • Weapons
        • Web
        • Work

          Submit

          Thank you! Wait for moderation.

          Тебе это не нравится?

          You can block the domain, tag, user or channel, and we'll stop recommend it to you. You can always unblock them in your settings.

          • snob.ru
          • домен snob.ru

          Get a link

          Спасибо, твоя жалоба принята.

          Log on to Surfingbird

          Recover
          Sign up

          or

          Welcome to Surfingbird.com!

          You'll find thousands of interesting pages, photos, and videos inside.
          Join!

          • Personal
            recommendations

          • Stash
            interesting and useful stuff

          • Anywhere,
            anytime

          Do we already know you? Login or restore the password.

          Close

          Add to collection

             

            Facebook

            Ваш профиль на рассмотрении, обновите страницу через несколько секунд

            Facebook

            К сожалению, вы не попадаете под условия акции