html текст
All interests
  • All interests
  • Design
  • Food
  • Gadgets
  • Humor
  • News
  • Photo
  • Travel
  • Video
Click to see the next recommended page
Like it
Don't like
Add to Favorites

Главы: Терминология русского формализма и наука начала XX века

Отрывок из книги «Формализм в России» слависта Катрин Депретто о влиянии немецких психологов и философов на русский формализм

Совместно с издательством «Новое литературное обозрение» мы публикуем отрывок из книги «Формализм в России: предшественники, история, контекст» французского слависта Катрин Депретто, посвященной истории русского формализма и судьбам ее основателей — Юрия Тынянова, Бориса Эйхенбаума, и Виктора Шкловского. Перевод с французского Веры Мильчиной.

В последние годы многие исследователи пришли к выводу, что в формировании терминологического аппарата русского формализма огромную роль сыграли труды немецких психологов, прежде всего Иоганна Фридриха Гербарта (1776–1841). Утверждается, что этот субстрат первостепенно важен для понимания формализма; но насколько радикально изменяет он те выводы, которые делались раньше? Заставляет ли он непременно пересмотреть прежние объяснительные парадигмы?

Национальная литературная парадигма, кубофутуризм, Серебряный век

Русские формалисты сравнительно мало писали о своем движении. Исключение составляют «Теория “формального метода”» (1925) Бориса Эйхенбаума, «Новейшая школа истории литературы в России» (1928) Бориса Томашевского, лекции Романа Якобсона в Университете им. Масарика в Брно в 1935 году и некоторые ретроспективные описания в гораздо более поздних интервью того же Якобсона и Виктора Шкловского. В целом в самую активную пору своей деятельности формалисты очень мало рассуждали о собственных источниках: «Наши формалисты вообще ни на кого не опираются и ни на кого не ссылаются, кроме как на себя самих».

Позже все формалистское движение оказалось в Советском Союзе полузапрещенным, как вообще целый большой пласт культуры 1910-х годов, и это не способствовало прояснению вопроса об источниках формальной школы. Когда в Советском Союзе наступила «оттепель» и наследие формалистов начало заново осваиваться русскими исследователями, а на Западе переживать вторую жизнь, в гуманитарных науках господствовал структурализм, и потому в формалистах видели в основном предшественников этого течения (их адаптировали к французскому интеллектуальному контексту примерно по той же модели, по какой чуть позже Юлия Кристева адаптировала к этому контексту творчество Бахтина).

С тех пор русский формализм всегда воспринимали в основном как течение, близкое к художественному авангарду первой четверти ХХ века. Такая интерпретация начиная с 1950-х годов присутствует в большей части работ: в монографии Виктора Эрлиха (1955), в статьях Цветана Тодорова (1960-е годы), в монографии Ханзен-Лёве (1978), в книге Петера Штейнера (1984), в обобщающей работе Мишеля Окутюрье (1994), но наиболее ярко представление о русском формализме как теоретическом оформлении поэтической практики кубофутуристов выражено в монографии Кристины Поморской. И даже сравнительно недавно (в 2003 году) Андрей Крусанов, продолжая эту линию, включил формализм в свою историю авангарда.

Подобная точка зрения имеет вполне объективные причины. Трудно отрицать такие факты, как наличие тесных связей между ранним формализмом и поэзией русского кубофутуризма, а также личные и интеллектуальные контакты между Шкловским, Поливановым, Якобсоном, Винокуром, Бриком, Маяковским, Хлебниковым; значение для раннего ОПОЯЗа кубофутуристических лозунгов («слово как таковое», «самовитое слово», «заумь»), пристальное внимание к поэзии кубофутуристов в литературно-критических работах формалистов, прежде всего Якобсона; присутствие Маяковского на заседаниях Московского лингвистического кружка, наконец, участие некоторых формалистов в деятельности ЛЕФа. Формализм роднит с футуризмом схожее предпочтение звука смыслу, означающего означаемому. Схема «автоматизация/деавтоматизация», по которой, со- гласно формалистам, развиваются литературные формы, также отмечена духом авангарда, с его тягой к сломам и разрывам.

12042252_10207586786768607_5400777_n

Со своей стороны, нисколько не отрицая влияния футуристических течений на формализм, я хотела бы внести в этот тезис некоторые уточнения и подчеркнуть, что почвой для рождения формальной школы стала вся эпоха, традиционно именуемая Серебряным веком, и в особенности 1910-е годы. Эпоха эта характеризуется реабилитацией эстетических категорий, которую начали символисты, началом обособления литературного поля (то есть его отделения от политической и социальной сферы), что самым естественным образом привело к появле- нию теорий, настаивающих на специфичности искусства. Формализм же представляет собой не что иное, как крайнее воплощение такого подхода. По выражению Томашевского, «крики младенца» слышались повсюду: в жизни литературной, художественной, поэтической, равно как и в академических кружках.

Эпоха отличалась невиданным прежде сближением поэзии с филологией и появлением оригинальной фигуры филолога-поэта — интеллектуальное сочетание, типичное для постсимволизма, в котором художественное творчество и аналитическое рассуждение тесно связаны друг с другом. Позже одни стали настоящими поэтами (Гумилев, Мандельштам), а другие — университетскими профессорами (Жирмунский, Эйхенбаум, Якобсон), но в начале 1910-х годов (во всяком случае, до Первой мировой войны) и те и другие учились (зачастую бок о бок) на одних и тех же филологических факультетах и одновременно принимали активное участие в поэтической жизни. Так, первые «протоформалистские» доклады на заседаниях венгеровского семинария были сделаны молодыми поэтами, далекими от кубофутуризма: Георгием Масловым, Михаилом Лопатто и Александром Тамамшевым (карьеру всех их грубо оборвала революция).

Если принять во внимание все эти факты, придется иначе взглянуть на истоки русского формализма и признать, что они не ограничиваются кубофутуристическим авангардом, но включают в себя течения более старые, более широкие, более глубинные, в том числе творчество символистов, и прежде всего Андрея Белого с его пионерскими исследованиями русского ямба, а также поэтическую практику акмеистов с их пристрастием к цитатам и реминисценциям. Кроме того, формалисты многим обязаны филологической науке своего времени в целом и компаративистике (которой положил начало Александр Веселовский) в частности: сопоставление с западноевропейскими научными и художественными произведениями позволяло по-новому увидеть собственную науку и собственную литературу.

Все сказанное позволяет расширить список истоков русского формализма за счет явлений русской же литературы и культуры. В этой перспективе формализм предстает специфическим явлением, порожденным определенной культурной ситуацией; отсюда эпитет «русский», который чаще всего сопровождает название этого течения и заставляет думать, что речь идет о чем-то сугубо оригинальном (вроде
«русского романа», как его описал в книге 1886 года Мельхиор де Вогюэ). Радикальность формализма при таком подходе объясняется национальным контекстом, тот факт, что он с трудом пробивал себе дорогу, — его новизной по отношению к тенденциям критики XIX века (героическая концепция русской литературы, пристрастие преемников Белинского к политической и социальной критике).

Из русских предшественников формальной школы чаще всего упоминают двух ученых: Александра Потебню и Александра Веселовского. Этот тезис нашел свое крайнее выражение в курсе лекций о формализме, который Роман Якобсон прочел в Брно в 1935 году. Тот, кого принято считать образцом ученого-космополита, развивает в этих лекциях мысль, что формализм был явлением исключительно русским и славянским, что он представлял собой завершение долгой национальной традиции, восходящей еще к древнерусской литерату- ре. Отметим, что Якобсон единственный из формалистов отстаивал подобную точку зрения; формалисты, оставшиеся в России, смотрели на дело совершенно иначе. Как бы там ни было, те, кто рассматривает формальную школу в рамках литературной парадигмы, склонны принимать во внимание только национальный контекст — русский или славянский, — делая упор на развитие формализма в Чехословакии (Пражский лингвистический кружок) и в Польше.

Европейский научный контекст

В последние полтора десятилетия русский формализм оказался одним из главных объектов внимания так называемой «инклюзивной» истории, то есть такой, которая стремится поставить его в европейский научный контекст. Список ученых, которые, возможно, оказали влияние на формалистов, постоянно пополняется; в него входят как те авторы, которых упоминали в своих работах или в переписке сами формалисты, так и те, в чьих трудах обнаруживаются явные совпадения с их работами.

Вообще-то вопрос о европейских источниках русского формализма ставился и раньше, хотя и не считался приоритетным: «С точки зрения более широкой исторической перспективы русский формальный метод является лишь одною из ветвей общеевропейского формального направления в искусствоведении». Традиционно предшественников формализма искали среди представителей дисциплин, близких к филологии. Называли имена теоретиков и историков литературы Вильгельма Дибелиуса (1876–1931) и Оскара Вальцеля (1864–1944), лингвистов Эдуарда Зиверса (1850–1932), Франца Сарана (1866–1931), аббата Руссло («слуховая филология» — Ohrenphilologie), Фердинанда де Соссюра, Шарля Балли, Альбера Сеше, Мишеля Бреаля, Жозефа Вандриеса, специалистов по эстетике, искусствоведов и философов Генриха Вёльфлина (1864–1945), Вильгельма Вёррингера (1881–1965), Бродера Христиансена (1869–1958) с его «доминантой», неокантиаца Вильгельма Дильтея (1833–1911), Эдмунда Гуссерля, а также Анри Бергсона с его исследованиями смеха и времени.

Основное влияние оказывали, судя по всему, немцы, однако, как показывает этот список, французские источники также играли немалую роль. Павел Медведев имел основания утверждать, что «настоящею родиной формального метода в литературоведении является, конечно, Франция», и называл предшественниками формализма Фердинанда Брюнетьера и Гюстава Лансона.

Наконец, в последние годы авторы работ об источниках русского формализма стали привлекать к рассмотрению дисциплины, на первый взгляд далекие от литературоведения — такие как психология, в связи с которой называют имена Вильгельма Вундта (1832–1920) и Иоганна Фридриха Гербарта (1776–1841), и даже социология (Эмиль Дюркгейм). На первый взгляд кажется, что поиски в этой области бесперспективны, поскольку формалисты много говорили о своей нелюбви к психологии. Между тем выясняется, что многие из терминов, употребляемых формалистами, заимствованы из немецкой психологии, что сам стиль формальной школы близок к языку тогдашней психологической
науки.

Собственно говоря, в этом нет ничего удивительного, поскольку из всех будущих гуманитарных наук психология, по всей вероятности, первой приобрела научный характер: психологи могли пользоваться методами наблюдения, близкими к тем, какие используются в физике; на их основе формировалась экспериментальная психология. Не случайно в конце XIX века психология представала своего рода образцом для других дисциплин (ср. работу Дюркгейма «Правила социологического метода» (1895) и его стремление придать научный характер другой дисциплине — социологии).

Какие же понятия и термины, согласно последним исследованиям, пришли к русским формалистам из немецкой психологии, главным образом из Вундта, а следовательно, из Гербарта, в том случае, когда Вундт заимствовал термины у Гербарта? Это термин «апперцепция» у Якубинского, «языковой жест» у Поливанова, Эйхенбаума, Якобсона. К Гербарту также, по-видимому, восходит термин «ряд» (Reihe), равно как и «светлое поле сознания». Что же касается формулы Тынянова «единство и теснота стихового ряда», она выглядит почти дословным переводом выражения Вундта «die Einheit und Enge der Apperception». Если принять во внимание материал, собранный в названных выше работах, невозможно не согласиться с тем, что немецкая психология сыграла в формировании понятийного аппарата русского формализма весьма значительную роль. Заметим, что заимствование могло быть не прямым, а осуществляться через русских посредников — прежде всего через Потебню. Для Гербарта же таким посредником, но не русским, а немецким, был, по-видимому, Вундт.

Впрочем, как справедливо замечают Кароль Менье и Селина Тротман, «даже если согласиться с тем, что знакомству с немецкой психологией мог способствовать русский перевод посвященной ей книги Теодюля Рибо, указать точные пути проникновения идей Гербарта в Россию порой весьма затруднительно».

Перспективы, открываемые развитием «инклюзивной» истории и обращением к немецкой психологии

Прежде всего, постановка русского формализма в европейский контекст помогает восстановить реальную интеллектуальную среду, о которой в Советском Союзе начиная с 1930-х годов говорить не полагалось. В 1910-е годы немецкие психология и философия были в России хорошо известны, их преподавали в университетах и обсуждали в интеллектуальных кругах. Это касалось и неокантианства (в Санкт-Петербургском университете, например, занимались по учебникам Виндельбанда, последовательного неокантианца, представителя баденской школы; последняя глава второго тома его труда о современной философии посвящена как раз Гербарту), и философии материалистической, марксистской (первый перевод «Капитала» по- явился в России). Что же касается психологии, на русский язык были переведены многочисленные труды Вундта, равно как и учебники по немецкой психологии Теодюля Рибо. Переведены были также и «Философия искусства» Христиансена, и многие другие работы. Приведенные факты лишний раз напоминают о том, как тесно была связана Россия с Европой в последние предреволюционные годы.

Вписывание русского формализма в европейский контекст — часть общего процесса, в ходе которого история гуманитарных наук и становление отдельных дисциплин изучаются при помощи инструментов компаративистики (проблематика так называемых «культурных трансферов»). Сегодня интеллектуальную историю уже невозможно изучать, ограничиваясь одним только национальным контекстом. Что же касается выделения психологии на фоне других гуманитарных наук, оно свидетельствует также об обострившемся интересe ко всему индивидуальному.

Итак, роль немецкого философского и психологического субстрата в формировании русского формализма отрицать невозможно, и введение его в научный обиход можно только приветствовать, но означает ли это, что мы должны вовсе исключить из рассмотрения другие, более известные источники, например Ohrenphilologie или Соссюра? Разве должны последние открытия полностью заслонять предыдущие?

Источники русского формализма, выявленные с помощью «инклюзивной» истории, представляют собой эклектическую картину, где источник, значимый для одного текста или одного автора, может оказаться совершенно незначительным для всего течения в целом. На мой взгляд, гораздо плодотворнее не распространять одно наблюдение на всю формальную школу, а исходить из конкуренции метаязыков. Кроме того, терминологические заимствования еще не свидетельствуют о подлинном трансфере системы мышления или целостного понятийного аппарата. Заимствование одного или нескольких терминов из психологии еще не превращает формализм в отрасль этой науки, точно так же как заимствование эстетического термина не превращает формалистов в историков искусства. Как пишут Давид Роман и Сергей Чугунников: «Усвоение немецких психологических понятий происходило через дисциплинарные “фильтры”, из которых наиболее значимым была, по-видимому, немецкая лингвистика. <…> На примере формализма — примере более чем типичном — можно видеть, что процесс прохождения через фильтры наук о языке был чрезвычайно сложным, поскольку посредницей для усвоения немецких когнитивных понятий служила не только немецкая лингвистика, но и лингвистика русская (в особенности неограмматика), а также различные поэтические и эстетические течения, предвещавшие формальную школу (пусть даже некоторые немецкие психологи, такие как Гербарт или Вундт, были известны формалистам напрямую). В результате создавалась сложная амальгама понятий, вырванных более или менее произвольно из своего психологического контекста и заимствованных на разных этапах эволюции психологической мысли, а следовательно, во многом утративших связь с изначальным научным дискурсом».

Изучение европейского контекста русского формализма, как оно осуществлялась по сей день, страдает еще одним недостатком: исследователи не принимают во внимание фактор времени, эволюции. Заимствования из европейской науки играли решающую роль на первом этапе существования русского формализма. Мировая война 1914–1918 годов, революция 1917 года и Гражданская война очень сильно затруднили контакты с западной наукой. По мере своего развития русский формализм все больше удалялся от западных источников, хотя формалисты, оставшиеся в России, и хотели сотрудничать с иностранными коллегами; напомним о публикациях в «Slavische Rundschau», в «Revue des études slaves», о посреднической роли Жирмунского, а равно и о попытке воскресить ОПОЯЗ при ближайшем участии Якобсона, находившегося в Праге.

Но самый главный порок такого подхода, при котором все внимание переносится на источники и заимствования, заключается в том, что при этом совершенно теряется из виду специфичность формального метода. Формалисты могли взять какие-то термины из несистематической эстетики Гербарта, потому что они намеревались изучать литературу по ее собственным законам, выведенным из материала, а не прикладывать к ней заранее установленные эстетические категории. Однако в своем релятивизме они заходили гораздо дальше, потому что хотели не столько давать определения литературе, сколько изучать ее в исторической и функциональной перспективе: лишь современник может интуитивно определять, что является литературой, а что нет; у каждого текста, у каждого произведения есть своя собственная система соотнесенностей-функций, которую может выявить только внимательное изучение. Между тем многие специалисты по эстетике и литературе, которые могли оказать влияние на русских формалистов, искали в литературе, помимо совокупности формальных признаков, выражение явлений, ей внеположных: духа времени, духовной жизни нации, воли автора и т.д.

Эта мысль отчетливо сформулирована Эйхенбаумом в письме к Жирмунскому от 19 октября 1921 года: «Одно дело — изучение формы, другое дело — формальный метод как принцип. Конечно, форму мы изучаем давно, независимо от ОПОЯЗа. Конечно, здесь Веселовский и даже Петров. Все романо-германское отделение, вообще говоря, учило нас уметь подходить к вопросам формы — не говоря о громадной научной литературе, которой мы давно занимаемся. Но, Витя, это — совсем другое дело! За этим всегда стояло сознание, что это — внешняя форма, за которой стоит другое, и что об этом другом, в конце концов, и надо говорить».

Все сказанное, впрочем, не отрицает значения научного субстрата для построения понятийного аппарата русского формализма, — значения, которое Леонид Геллер, например, убедительно показал на примере Шкловского и его заимствований из Бродера Христиансена.

Таким образом, русский формализм одинаково тесно связан и с европейской наукой своего времени, и с национальной литературной почвой, — и в этом, видимо, заключается одна из причин его жизнеспособности и актуальности. Он не замкнут внутри одной дисциплины и не ограничен одним источником, но сумел вобрать в себя все лучшие достижения различных областей науки своего времени, потому что сам ставил те же вопросы, что и тогдашние гуманитарные дисциплины: стремился конкретизировать объект изучения, исследовать его с помощью инструментов, позволяющих достичь научной точности. Параллель с социологией Дюркгейма особенно выразительна: в данном случае речь не идет ни о цитировании, ни о заимствовании, а скорее о конвергенции. Сходные вопросы, поставленные одновременно, заставляют прибегать к сходным понятиям, например к понятию «вещь». Это именно то, что Якобсон пытался объяснить Шкловскому в конце 1920-х годов: «Перекличка с методами новаторов всех научных областей <…> показывает, что путь был верный, вполне отвечающий пафосу всех сегодняшних наук. Уходы от формализма означают не кризис формализма, а кризисы формалистов. Кризисы типично подколесинские».

Между прочим, эклектизм формалистов в том, что касается терминологических заимствований, прекрасно соответствует общему духу этих гениальных «мастеров на все руки». Они присваивали себе все, что находили у других авторов, если эти находки казались им необходимыми для построения их собственной теории.

Соперничество парадигм?

Заимствования из научных трудов важны, но отменяют ли они важность литературной парадигмы? Доказать, что выражение «единство и теснота» есть не что иное, как перевод формулы, предложенной Вундтом, — не значит объяснить тыняновский подход к анализу поэзии в «Проблеме стихотворного языка». В данном конкретном случае знакомство с работами Вундта не подлежит сомнению — Тынянов цитирует его несколько раз, в тексте представлены и другие его формулы, но книга написана не ради того, чтобы предложить русскую версию Вундтовой психологии или Вундтова подхода к языку. Тынянов использует формулы Вундта просто для большего удобства, потому что они лучше всего подходят для выражения его собственных мыслей.

Гораздо важнее для него в момент работы над «Проблемой стихотворного языка» другое научное течение — Ohrenphilologie, представленная в работах Сарана или Зиверса. Но его вдохновляли и другие авторы, например Ян Розвадовский (1867–1935), а также Жозеф Вандриес (1875–1960; сохранились выписки из его работ, сделанные рукой Тынянова) и Мишель Бреаль с его «Семантикой». Бреалевский термин «иррадиация» помогает понять, каким образом Тынянов представлял себе смыслообразование в поэзии. Наконец, помимо всех этих научных источников, у концепции Тынянова имелся другой, быть может, еще более мощный вдохновитель, — поэтическая практика его современников, в особенности Мандельштама. Все, что Тынянов пишет об образовании смысла с помощью ассоциаций, «заражения», все, что он говорит о роли лексической окраски, — все это отсылает к Мандельштаму и его поэтике столкновения слов.

Русские формалисты уделяли преимущественное внимание русской литературе прошлого и настоящего (хотя Шкловскому случалось писать о Стерне и Сервантесе). Основную часть наследия формалистов составляют их работы о Пушкине, Лермонтове, Толстом, Тютчеве, современной поэзии, Блоке, Мандельштаме, Хлебникове, Маяковском, Пастернаке, причем в этих конкретных разборах теоретические размышления играют ничуть не меньшую роль, чем в статьях на общие темы. Формалисты стоят у истоков оригинального подхода к истории литературы, при котором она интерпретируется через призму литературы современной. Это их собственное открытие, принесшее неожиданные результаты, открытие абсолютно оригинальное и не восходящее ни к каким иностранным научным исследованиям: «Теоретические проблемы, возникающие при рассмотрении актуальных вопросов современного искусства, переносятся на историческое прошлое, события которого объясняются с помощью событий совсем недавних».

Таким образом, в разговоре о рождении и становлении русского формализма европейская научная парадигма не должна, на наш взгляд, заслонять парадигму национальную и литературную. Вернее было бы вести речь о соперничестве двух этих парадигм (точно так же, как внутри каждой парадигмы происходило соперничество между разными ее составляющими). Нельзя ли увидеть в этой двойной парадигме вариант оппозиции между генезисом (случайные, несистематические и несмыслообразующие заимствования) и эволюцией (глубинный смысл деятельности на фоне национальной традиции) или своего рода ленту Мёбиуса — образ, уже использованный Фредерикой Матонти для описания двойственной — структуралистской и коммунистической — интерпретации русского формализма во Франции в 1960-е годы.

Professeur de langue et littérature russes à l’UFR d’études slaves de l’Université Paris-Sorbonne
Читать дальше
Twitter
Одноклассники
Мой Мир

материал с postnauka.ru

11

      Add

      You can create thematic collections and keep, for instance, all recipes in one place so you will never lose them.

      No images found
      Previous Next 0 / 0
      500
      • Advertisement
      • Animals
      • Architecture
      • Art
      • Auto
      • Aviation
      • Books
      • Cartoons
      • Celebrities
      • Children
      • Culture
      • Design
      • Economics
      • Education
      • Entertainment
      • Fashion
      • Fitness
      • Food
      • Gadgets
      • Games
      • Health
      • History
      • Hobby
      • Humor
      • Interior
      • Moto
      • Movies
      • Music
      • Nature
      • News
      • Photo
      • Pictures
      • Politics
      • Psychology
      • Science
      • Society
      • Sport
      • Technology
      • Travel
      • Video
      • Weapons
      • Web
      • Work
        Submit
        Valid formats are JPG, PNG, GIF.
        Not more than 5 Мb, please.
        30
        surfingbird.ru/site/
        RSS format guidelines
        500
        • Advertisement
        • Animals
        • Architecture
        • Art
        • Auto
        • Aviation
        • Books
        • Cartoons
        • Celebrities
        • Children
        • Culture
        • Design
        • Economics
        • Education
        • Entertainment
        • Fashion
        • Fitness
        • Food
        • Gadgets
        • Games
        • Health
        • History
        • Hobby
        • Humor
        • Interior
        • Moto
        • Movies
        • Music
        • Nature
        • News
        • Photo
        • Pictures
        • Politics
        • Psychology
        • Science
        • Society
        • Sport
        • Technology
        • Travel
        • Video
        • Weapons
        • Web
        • Work

          Submit

          Thank you! Wait for moderation.

          Тебе это не нравится?

          You can block the domain, tag, user or channel, and we'll stop recommend it to you. You can always unblock them in your settings.

          • PostNauka
          • физика
          • эволюция
          • ученые
          • университет
          • исследования
          • домен postnauka.ru

          Get a link

          Спасибо, твоя жалоба принята.

          Log on to Surfingbird

          Recover
          Sign up

          or

          Welcome to Surfingbird.com!

          You'll find thousands of interesting pages, photos, and videos inside.
          Join!

          • Personal
            recommendations

          • Stash
            interesting and useful stuff

          • Anywhere,
            anytime

          Do we already know you? Login or restore the password.

          Close

          Add to collection

             

            Facebook

            Ваш профиль на рассмотрении, обновите страницу через несколько секунд

            Facebook

            К сожалению, вы не попадаете под условия акции