html текст
All interests
  • All interests
  • Design
  • Food
  • Gadgets
  • Humor
  • News
  • Photo
  • Travel
  • Video
Click to see the next recommended page
Like it
Don't like
Add to Favorites

«Героями были немногие, кого называли по имени. Жертвами — анонимные солдаты». Историк Александр Эткинд — о том, как устроена память о Второй мировой войне в России

Семьдесят с лишним лет спустя окончания Второй мировой войны она остается самым сакральным событием в современной истории России, а День Победы отчетливо позиционируется как главный праздник страны. В памяти о войне при этом сочетаются триумф и скорбь, радость из-за победы добра над злом и горе по погибшим — причем в разные эпохи пропорции этих эмоций в обществе меняются, как и государственная политика в этой области. Редактор «Медузы» Александр Горбачев поговорил о том, как мы помним (и не помним) войну с Александром Эткиндом — историком и филологом, исследовавшим, среди прочего, приключения исторической памяти в России.

Александр Эткинд — историк, филолог, профессор Европейского Университета во Флоренции. До этого много лет преподавал в Кембридже, а еще раньше в Европейском университете в Санкт-Петербурге. Aвтор книг о русских сектах рубежа XIX-XX веков, об истории психоанализа в России, о литературе травелогов, о специфике имперского опыта России. В 2015 году вышла книга Эткинда «Кривое горе», в которой он исследует работу культурной памяти о жертвах сталинских репрессий.

— Вы подробно занимались исследованиями памяти о сталинских репрессиях — тем, как горе по жертвам ГУЛАГа живет в современной культуре. Тема памяти о войне как будто пересекается с этой другой памятью — как минимум хронологически и на уровне тысяч людей, которые побывали и там, и там.

— Этот вопрос сложнее, чем кажется. Конечно, это взаимодействующие события — и вместе с тем, разные области исследования, каждая из которых представляет собой огромный массив фактов, данных, имен, событий и интерпретаций. Понятно, что эти истории пересекались. Одни и те же люди могли сидеть в ГУЛАГе, потом воевать на фронтах Второй мировой войны, потом снова попасть в ГУЛАГ. Или, скажем, через родственников — со стороны отца люди сидели, со стороны матери воевали, а вспоминать приходится всех. Но в культуре и в исторической памяти эти темы оказались двумя разными континентами, которые еще и отдаляются друг от друга. И это, я думаю, проблема.

— Почему так произошло?

— Причины, как всегда, политические. Память об Отечественной войне — это, думаю, единственное, чем официальная историография советского периода продолжает гордиться. Гордиться, в общем-то, нечем, но да — война была победоносной, хотя это и случилось потому, что она была Мировой, а не только Отечественной. Значит, все жертвы, в том числе бессмысленные, были оправданы, потому что в конце концов пришла победа. А ГУЛАГ — это одни бессмысленные жертвы и никаких побед, и нет способа найти этому оправдание или искупление. И потому эти два пространства памяти оказываются не вместе.

— На ваш взгляд, это происходит благодаря целенаправленной работе государства, которое как бы разлучает эти пространства, — или на уровне каких-то более тонких, более естественных общественных механизмов?

— Знаете, я вообще не верю в творческие возможности государства. Государство, как правило, бездарно, бестолково и расточительно. Конечно, там есть люди, которых сейчас называют креативщиками, которые получают государственные субсидии и пытаются куда-то направить творческие усилия народа, но, как правило, эти деньги расходуются впустую или причиняют вред. И если рассуждать о том, что мы наблюдаем сейчас… Ну, например, выставка «Россия — моя история». Результаты очень плачевные. Поэтому я не верю в понятие «историческая политика». Дело не в государстве, а в усилиях отдельных лиц, людей разных профессий и устремлений — историков, писателей, кинорежиссеров, музейных работников, просто энтузиастов. Эти люди совокупными усилиями, находясь в диалоге друг с другом, порождают смысловой поток, который мы задним числом называем «исторической памятью».

— Мы говорим о том, что два типа памяти оторваны друг от друга. Но есть фигура, которая их соединяет, — это фигура Сталина. И мне кажется, что в разного рода дискуссиях вокруг Сталина больше всего начинает искрить, именно когда вот эти две его роли как бы сталкиваются — главнокомандующего и организатора массовых убийств.

— Хрущев когда-то ввел понятие «культ личности». Оно было удачным для того момента, но давно пора его пересмотреть. Речь идет о культе государства. Есть люди и целые политические группы, которым очень важно поддерживать веру в могучую, животворящую роль государства. Это государство воплощается в лидере. Сталин оказывается идеальным воплощением этого культа — потому что он был очень властным, решительным, жестоким, принес военные победы. А еще, как ни странно, потому что он был инородцем. В русской традиции это обстоятельство вписывается в культ государства как чуждой, мистической силы, которая приходит откуда-то из других краев, наводит порядок и приносит победы.

— То есть Сталин важен не сам по себе, а именно как пересечение этих параметров?

— Да, как воплощение идеала русских государственников. Верховный лидер, которому приписывают все хорошее, но при этом он не отвечает ни за что плохое. Такая фигура, конечно, и сейчас конструируется в массовом сознании, хотя эта фигура совсем не Сталин.

— Война закончилась 73 года назад. Тем не менее, сейчас она продолжает быть центральным событием современной истории России — и для государства, и, кажется, для общества. Во всяком случае, День Победы — явно самый массовый, сакральный и объединяющий праздник из всех исторических.

— Вы знаете, самым объединяющим праздником в России все-таки является Новый год. А почему Новый год? Потому что это не религиозный праздник, а, условно говоря, астрономический, а если проще — довольно бессмысленный. Он не отмечает ничей ни день рождения, ни день смерти — это ритуал, вокруг которого легко объединиться. День Победы тоже оказался таким событием. Характерно, что это именно день победы — не день начала войны, не день поминовения ее жертв.


Александр Эткинд

— Да. То есть в том, как организованы ритуалы Дня Победы, конечно, присутствует травма, но основная интонация — триумфальная. Как это коррелирует с тем, что для большинства ее участников война была прежде всего горем?

— Война — это всегда жертвоприношение: жертвы приносятся ради победы. Человек, который воюет и который верит в цели войны, полагает, что это жертвоприношение было осмысленным, оправданным, правильным делом. И празднует эту оправданность.

Интересно, что Вторая мировая действительно была мировой войной. И по идее, в День Победы объединяются интересы, чувства, гордость и торжество разных народов: англичан, американцев, россиян и так далее. Правда, почему-то так получилось, что многие европейские народы празднуют День Победы в другую дату, чем Советский Союз и его наследники. Единства нет, и это очень прискорбно. Это уж точно было ошибкой — страны коалиции должны были договориться хотя бы праздновать свою победу в один день.

— Кажется, в других странах торжества по поводу Второй мировой в любом случае имеют куда меньший размах, чем в России.

— Да, потому что с тех пор в этих странах произошло множество радостных и печальных событий, а людям, я думаю, больше свойственно жить настоящим, чем прошлым. Другое дело — когда возникает навязчивое чувство, что больше гордиться нечем: нет других побед и свершений, но есть множество трагедий, непоставленных задач и нерешенных проблем. И тогда кульминацией истории оказывается условная точка в прошлом. Несмотря на множество современных проблем Англии и Америки, этой ситуации там нет.

— Мог ли в России возникнуть другой объединяющий праздник? Или то, что именно Победа становится определяющим сакральным событием современной истории, было неизбежно?

— Я думаю, что постсоветской России есть чем гордиться. Например, можно гордиться событиями 1991-го года — бескровным распадом огромной империи. В британском содружестве есть эта идея — у империи было множество пороков и бед, но, тем не менее, ее распад был достижением и поводом для гордости. В постсоветских странах такого понимания нет. В России часто звучит обратная мысль, что распад империи был трагедией, преступлением, катастрофой. Хорошо: если катастрофа — учредите день поминовения утраченного советского содружества, торжествуйте. Но этого тоже не происходит. Произносятся речи, устраиваются выставки, но они не перерастают в ритуал. Я думаю, неспроста — люди, в общем-то, не чувствуют горя по утраченному Советскому Союзу. Люди чувствуют горе по погибшим в советский период родственникам и предках, их многие миллионы. Люди чувствуют вину и недоумение — как это могло произойти, как все это случилось, зачем?

Существует история двух тоталитарных государств, которые, запутавшись в дипломатической игре, начали войну. Их безумные лидеры заключали и разрывали политические союзы, меняя их несколько раз в течение нескольких лет. Все это кончилось глобальной катастрофой; в конце концов одна из сторон одержала победу — но и тот союз, который был создан ради этой победы, тут же распался; началась еще одна война, которая, слава богу, была холодной. Ее относительно бескровный характер — это тоже, наверное, нечто, чем можно было бы сегодня гордиться сегодня: несмотря на горы ржавого оружия, оно не взрывалось, не запускалось по ошибке. Это требовало огромных усилий, иногда героических усилий отдельных людей. Гордиться надо не тем, что, что взрывалось и убивало, а наоборот — тем, что удалось предотвратить.

— Вы думаете, существуют механизмы, которые позволяют коллективно переживать то, чего не было?

— Хороший вопрос. Конечно, это трудно — как по такому поводу можно сделать выставку или устроить парад. Остаются забытыми усилия безымянных офицеров или чиновников, которые предотвращали катастрофу. Как правило, мы не знаем их имен — или совершенно случайно узнаем о человеке, который, рискуя, не стал запускать ядерную ракету.

Говорят, так устроена память. Но чья память так устроена? Я думаю, так устроена память государства, которое расставляет людей в соответствии со своими государственными иерархиями, дает чины и звания, создает музеи и доски почета. И в результате этих усилий настоящие герои очень часто оказываются непомянутыми.

— Как вообще, на ваш взгляд, устроено горе о жертвах войны? Вроде бы минута молчания, традиционный ритуал Дня Победы, — именно про горе; но военный парад, который скорее про триумф, ему предшествует и его заслоняет.

— В советских образцах с памятью все было просто и линейно. Героями были немногие, кого называли по имени: Александр Матросов или маршал Жуков. Жертвами были анонимные солдаты. На памятнике неизвестному солдату написано: «Никто не забыт, ничто не забыто», но при этом там часто не было никаких имен. И во многих случаях эти имена действительно невозможно назвать. В битвах гибли сотни тысяч людей, их хоронили в братских могилах или вообще не хоронили. Сегодня в России есть мощные движения людей, которые ходят по местам боев, копают, находят кости, идентифицируют их, собирают документы. Таких успехов много, хотя, конечно, мало, если сравнивать с общим количеством жертв. Но такая потребность у людей есть. Существует ли она у современного государства — это другой вопрос.

— Государство недавно по сути перехватило именно такого рода инициативу — акцию «Бессмертный полк».

— Да, инициатива была перехвачена государством и используется им в своих целях. Но это не всегда плохо. Я за то, чтобы сотрудничать с государством тогда, когда это кажется полезным или выгодным отдельному творческому человеку; за результаты такого сотрудничества он отвечает своей репутацией. В каждом отдельном случае надо разбираться собственным умом, а не объявлять общую стратегию. В том, что акция «Бессмертный полк» была использована для организации государственного ритуала, я не вижу ничего плохого. Наоборот, я был бы рад, если бы, например, акция «Бессмертный барак» тоже была бы использована государством и включена в некий осмысленный ритуал.


Акция «Бессмертный полк» на Красной площади в Москве, 9 мая 2017 года
Максим Шеметов / Reuters / Scanpix / LETA

— В своей книге «Кривое горе» вы показываете, как лагерный опыт самыми разными способами трансформировал и манифестировал себя в культуре — от исследований фольклориста Мелетинского до романов Пелевина. Война ведь была не менее массовым опытом и не менее массовой травмой. Как можно было бы подступиться к анализу ее влияния на культуру?

— Я вижу большую разницу между моим исследованием памяти и горя в отношении жертв репрессий и возможными исследованиями памяти и горя в отношении жертв Великой Отечественной войны. В первом случае преступником являлось государство, а жертвами — частные лица, люди, которые вместе составляли народ или его часть. И память тоже конструировалась частными усилиями отдельных людей — в борьбе против государства, которое отрицало свою вину.

С памятью о войне все сложнее. Тут надо одновременно восстанавливать культурную память, созданную людьми, и удалять защитные. злокачественные образования — какие-то опухоли, экраны, дымовые завесы, которые все время создает государство. Я свою работу видел, условно говоря, как работу археолога, который раскапывает что-то ценное, забытое, непонятое. А здесь скорее надо брать скальпель хирурга и отделять живое от мертвого, доброкачественное от злокачественного, причем последнее продолжает расти, пускать метастазы, излучать зловония. Это более трудная задача.

— А что вы имеете в виду под метастазами? Интересно, что в последние годы как будто усилилась официальная мифологизация войны. Например, появились сразу несколько фильмов и множество книг, где люди путешествуют во времени, попадая из современности в войну.

— Да, это интересное явление. Это так называемая литература попаданцев — путешествия во времени, где обычно человек нашего времени попадает на фронт и меняет ход истории. То есть если в научной фантастике было такое табу — путешествовать во времени можно, но менять ход истории нельзя, — то попаданец, напротив, прилагает к этому все усилия. В какую сторону он меняет историю? Допустим, чтобы, чтобы предотвратить распад Советского Союза или, может быть, XX съезд. Это массовая литература и массовое кино.

И это довольно странно. Ведь война закончилась победой. Зачем ее менять? Допустим, они бы меняли историю так, чтобы эта победа обошлась меньшим количеством жертв, — но очевидно, что они хотят чего-то другого. Они хотят, чтобы эта победа продолжалась во времени именно как победа. Либо она должна вести к имперской экспансии Советского Союза. Либо, наоборот, эта поправка к ходу истории имеет внутренней характер — тогда она предотвращает Хрущева, доводит победоносный сталинизм до сегодняшнего дня. То есть получается картина мира, где был Сталин, потом — провал, колебания, геополитическая катастрофа, и потом сегодняшний день, где происходит трудное возрождение. И попаданцы пытаются предотвратить провал.

— То есть они возвращаются в войну, чтобы вернуть победу в сегодняшний день?

— Да, это хорошая формула.

— Один из немногих культурных объектов, который увязывает войну с ГУЛАГом, — это дилогия «Утомленные солнцем» Никиты Михалкова. И характерно, что война там показана (может быть, даже не вполне осознанно для автора) как такой сюрреалистический делириум, бред.

— Мне нравился этот фильм. В нем есть некоторая честность, особенно в первой серии. Во второй серии лучшая сцена — сон героя-командира: не то исполнение желаний, не то кошмар. В этом сне он окунает Сталина в торт, который изображает Сталина, то есть погружает Сталина в него самого. Герой визжит от страха и просыпается в лагере. После этого его забирают из лагеря на войну. Такие случаи, когда офицеров вытаскивали из лагерей в штрафбаты, действительно происходили.

А с точки зрения солдата война — это всегда сюр, всегда абсурд. Солдат или офицер погружен в бессмысленное ожидание: он ждет днями, ждет годами, его пытаются чем-то занять, обычно плохо и неудачно. Война — это сочетание очень длительных периодов ожидания с очень короткими периодами действия, которые для очень многих сразу заканчиваются смертью. Для полководца или историка война имеет смысл — эти жертвы в конце концов окупаются победой или ведут к поражению вследствие понятных ошибок. Но с точки зрения солдата война — хоть победоносная, хоть проигранная — всегда абсурдна. Любое правдивое произведение искусства о войне показывает эту бессмысленность.

«Утомленные солнцем 2: Предстояние». Официальный трейлер
Central Partnership

— На ваш взгляд, эта последовательная сакрализация Великой отечественной как-то влияет на отношение к современным войнам? Пользуется ли государство той победой, чтобы легитимизировать сегодняшние конфликты?

— Сегодняшние войны, конечно, имеют другой характер. Но для общества это не так уж и понятно. И если по какой-то несчастной случайности включить телевизор, то можно обнаружить, что очень многое, что там звучит, является либо прямым призывом к войне (это вообще-то уголовное преступление), либо — в более тонкой форме — снижает страх войны, понижает чувствительность этой темы. Есть такое психологическое понятие «десенсибилизация» — я думаю, это самое правильное слово в данном случае: оно как раз описывает вот это целенаправленное снижение чувствительности. И конечно, это достигается в том числе и прославлением победоносной войны, которая случилась очень много лет назад.

— Меня поразило, что недавно, когда в Сирии погибли российские наемники, о смерти одного из них его соратники объявили в такой формулировке: «погиб, защищая на дальних подступах нашу Родину». Кажется, этот язык четко отсылает к оборонительной войне, главной из которых остается Великая Отечественная.

— При этом нынешние войны ни в каком смысле не являются оборонительными и отечественными. Они являются гибридными — кстати, думаю, эта идея гибридности тоже является методом десенсибилизации: она делает войну не вполне войной, солдат — не вполне солдатами.

Мы все росли на истории о партизанах в Великую Отечественную — людях, которые не были солдатами, но были героями. Историки отлично знают, что партизанские отряды напрямую организовывались, финансировались и потом наказывались тем же государством. В сущности, это и была форма той же самой гибридной войны. Но послевоенная пропаганда и историческая политика воспевала партизан, их подвиг оказался равен подвигу солдата. С наемниками такого пока не произошло, но нас ждет интересная динамика.

— Как вам кажется, к чему может привести нынешнее усиление государственного контроля за памятью о войне — вплоть до уголовной ответственности за «искажение истории» или уголовных дел за свастики в архивных видеороликах? Какие тут могут быть результаты?

— Я думаю, что нулевые. И что эти попытки далеко не зайдут. Говоря о будущем, надо стараться ограничивать себя минимальными, но значимыми предсказаниями, которые имеют в виду общие тектонические сдвиги. Их можно предсказать, в отличие от отдельных событий. Таким сдвигом, на мой взгляд, является десенсибилизация, о которой мы говорили; снижение чувствительности к насилию, войне, арестам, пыткам, мучениям, смерти как таковой. Это тектонический сдвиг, который сам по себе предвещает войну, готовит ее. Конечно, это не значит, что война случится. Но этот сдвиг, у которого есть своя инерция. И это движение, которое трудно остановить.

Александр Горбачев

Читать дальше
Twitter
Одноклассники
Мой Мир

материал с meduza.io

1

      Add

      You can create thematic collections and keep, for instance, all recipes in one place so you will never lose them.

      No images found
      Previous Next 0 / 0
      500
      • Advertisement
      • Animals
      • Architecture
      • Art
      • Auto
      • Aviation
      • Books
      • Cartoons
      • Celebrities
      • Children
      • Culture
      • Design
      • Economics
      • Education
      • Entertainment
      • Fashion
      • Fitness
      • Food
      • Gadgets
      • Games
      • Health
      • History
      • Hobby
      • Humor
      • Interior
      • Moto
      • Movies
      • Music
      • Nature
      • News
      • Photo
      • Pictures
      • Politics
      • Psychology
      • Science
      • Society
      • Sport
      • Technology
      • Travel
      • Video
      • Weapons
      • Web
      • Work
        Submit
        Valid formats are JPG, PNG, GIF.
        Not more than 5 Мb, please.
        30
        surfingbird.ru/site/
        RSS format guidelines
        500
        • Advertisement
        • Animals
        • Architecture
        • Art
        • Auto
        • Aviation
        • Books
        • Cartoons
        • Celebrities
        • Children
        • Culture
        • Design
        • Economics
        • Education
        • Entertainment
        • Fashion
        • Fitness
        • Food
        • Gadgets
        • Games
        • Health
        • History
        • Hobby
        • Humor
        • Interior
        • Moto
        • Movies
        • Music
        • Nature
        • News
        • Photo
        • Pictures
        • Politics
        • Psychology
        • Science
        • Society
        • Sport
        • Technology
        • Travel
        • Video
        • Weapons
        • Web
        • Work

          Submit

          Thank you! Wait for moderation.

          Тебе это не нравится?

          You can block the domain, tag, user or channel, and we'll stop recommend it to you. You can always unblock them in your settings.

          • meduza.io
          • домен meduza.io

          Get a link

          Спасибо, твоя жалоба принята.

          Log on to Surfingbird

          Recover
          Sign up

          or

          Welcome to Surfingbird.com!

          You'll find thousands of interesting pages, photos, and videos inside.
          Join!

          • Personal
            recommendations

          • Stash
            interesting and useful stuff

          • Anywhere,
            anytime

          Do we already know you? Login or restore the password.

          Close

          Add to collection

             

            Facebook

            Ваш профиль на рассмотрении, обновите страницу через несколько секунд

            Facebook

            К сожалению, вы не попадаете под условия акции