html текст
All interests
  • All interests
  • Design
  • Food
  • Gadgets
  • Humor
  • News
  • Photo
  • Travel
  • Video
Click to see the next recommended page
Like it
Don't like
Add to Favorites

«Я сделал открытие, которое противоречило самой сущности советской системы»

 
Владимир Фридкин

Игорь Старков

Владимир Фридкин

Я родился в Москве 23 ноября 1929 года. Моя мама, Роза Наумовна Раскина, родилась в маленьком местечке Семеновка на границе Белоруссии и Украины. Это была традиционная еврейская семья с большим количеством детей: дед ставил по субботам семисвечник на белую скатерть, читал Тору, и после этого все садились за стол. Мама окончила гимназию и в 1921 году одна уехала в Москву поступать на биологический факультет Московского университета — ей тогда было 23 года. Одновременно она пошла работать в Рабоче-крестьянскую инспекцию и получила комнату в большой коммунальной квартире на Поварской улице. Раньше эта квартира принадлежала семье князей Гагариных, а после революции им дали комнату при кухне, в которой некогда жила их домработница. Мама рассказывала, как княгиня учила ее французскому. Занятия проходили на кухне поздно вечером. Там стояло шесть столов, и стол Гагариных, за которым занимались мама с княгиней, располагался рядом с помойным ведром. Бумаги и ручки не было — княгиня писала огрызком карандаша на полях «Вестника Европы». Не думаю, правда, что мама много из этих занятий почерпнула. Кроме русского она только чуть-чуть знала идиш. 

Мой отец, Михаил Аронович Фридкин, родился в 1897 году в рабочей семье под Гомелем. Дед был революционером и после 1905 года эмигрировал в Америку. У него была большая семья, но я о ней знаю мало. Отец поехал учиться в Москву, окончил рабочий факультет и Полиграфический институт, встретил маму, и они поженились. Сначала он работал в типографии наборщиком, но так как он был из рабочих, а пятый пункт в анкете еще не играл существенной роли, его перед самой войной назначили директором полиграфической фабрики.

Когда мне исполнился год, мама отвела меня в частный детский сад, который держали две немецкие девушки, дочери известного немецкого хирурга. По-видимому, его пригласили сюда лечить партийных бонз. У них была отдельная квартира, что по тем временам казалось чем-то невиданным. В группе было всего три или четыре ребенка. По-русски говорить запрещалось — только по-немецки. Мама рассказывала, что первые мои слова были немецкими, и первая книжка, которую я прочел, была «Сказки братьев Гримм» — тоже по-немецки. И представьте, уже будучи профессором, доктором наук, я зашел в Мюнхене в кафе и вдруг увидел там Эльзу, одну из сестер. Я поздоровался. Она меня не узнала, потом побледнела, выронила кофейник, который несла, обняла, расцеловала и стала вспоминать. Оказалось, что, когда я уже учился в школе, обеих сестер арестовали, как немок — наверное, из-за войны, и услали в лагерь. Шарлотта, сестра Эльзы, в лагере умерла, а Эльза при Хрущеве освободилась, поселилась в Казахстане, вышла за поволжского немца, и они переехали в ФРГ. У Эльзы была ко мне просьба. В своей московской квартире сестры делали на кухне зарубки по нашему росту и писали имена. Она попросила меня зайти в эту квартиру и посмотреть, каким я был маленьким. Вернувшись в Москву, я пришел в эту квартиру, но на этот раз на двери уже висело несколько почтовых ящиков: квартира была коммунальной. Я позвонил. Добрая женщина открыла мне дверь. Я ей все объяснил, и она отвела меня на кухню. Зарубок не было — в кухне неоднократно делали ремонт. И вот тогда я понял, что сердечная память сильнее зарубок на дереве.

Владимир Фридкин

Владимир Фридкин в период обучения в аспирантуре, 1957 год

Из детства запомнилось немного. Помню, как мне было года три и на даче в Баковке, где мы жили, я скормил соседской собаке штук пятнадцать котлет, которые мама наготовила для гостей. Был, конечно, наказан. Вообще, шлепала меня только мама, папа — никогда. Папа был очень мягким человеком, большим шутником. Мама рассказывала, как к ней приехала родственница из Гомеля, которой очень хотелось побывать в Большом театре. Мама достала билеты на «Лебединое озеро», но та почему-то хотела только на оперу. И папа убедил ее, что в этом балете танцует Троцкий. После спектакля она в гневе прибежала домой и накинулась на папу, а он сказал: «Разве ты не заметила, что у принца на носу было пенсне?»

Когда я еще был мальчиком, на моих глазах забрали нашего соседа. Дочка вцепилась в него намертво, дворничиха, понятая, и еще двое тащили этого человека, а потом оттолкнули дочку сапогом, а его забрали. В моей семье от репрессий, к счастью, никто не пострадал. Насколько я знаю, мой троюродный брат, оставшийся в Белоруссии, погиб в печах Освенцима. Что понимали мои родители? Не знаю. Отец был душа нараспашку. Его все любили. Но о политике он никогда не заговаривал. К тому же он был рабочим по происхождению, и для него революция была освобождением. Переосмыслил ли он что-то после революции, не могу сказать. Про маму запомнил такой эпизод. Когда я был ребенком, у меня было свое рабочее место — маленький стол в углу. В первых классах школы я туда поставил портрет Сталина. И вот как-то раз мама стояла, рассматривала этот портрет, шепотом сказала «шустер» и прошла мимо. По-еврейски, как и по-немецки, это значит «сапожник». Я знал немецкий, понял и очень удивился.

До войны антисемитизм никак не чувствовался. Думаю, что на государственном уровне он начался с конца 1930-х годов, когда Сталин подружился с Гитлером. Я вообще не задумывался о своей национальности, был таким же, как все: говорил по-русски, читал русских классиков... Что я не такой, как остальные, я узнал, когда во время войны мы с мамой оказались в эвакуации в Чкалове (сейчас — Оренбург. — БГ). Я там пошел в пятый класс. По дороге в школу меня подкарауливали местные ребята и с криком «Жид!» избивали. С нами в Чкалов поехала няня — в свое время она бежала от голода с Украины. Она была очень религиозна, читала только Библию. И когда я ей рассказал, что меня избили, она, перекрестив меня, сказала: «Они нехристи, необразованные и в церковь не ходят. Не знают, что Дева Мария была из старинного еврейского рода и все апостолы тоже были евреями». Когда мне проломили голову, мама забрала меня из школы. Там же, в Чкалове, на каком-то заборе я увидел надпись: «Бери хворостину и гони еврея в Палестину». Я стал думать: в какую такую Палестину? Слово было мне почти не знакомо. Потом вспомнил крестоносцев у Вальтера Скотта. Палестина для меня была вроде Атлантиды, которую до сих пор ищут на дне океана. Откуда это слово узнали жители этого города — потомки уральских казаков и сосланных арестантов? До сих пор для меня это остается загадкой.

Папа во время войны получил звание полковника, летал на самолетах и сбрасывал листовки, которые печатала его фабрика; листовки предназначались немцам и призывали их сдаваться. Кроме того, он хорошо знал немецкий язык, и его приглашали для допросов важных немецких офицеров. Мы с мамой вернулись из эвакуации 1 января 1943 года. Москву уже почти не бомбили. Папа прилетел к нам. Встреча была необычной. Я вцепился в отца, от него пахло папиросами и водкой. До войны он не пил, но на войне не пить было нельзя. Вскоре самолет, на котором он летел, подбили. Папу ранило, и в ту же ночь он умер от инфаркта.

Владимир Фридкин

Владимир Фридкин (справа) с аспирантами, 1974 год

По возвращении в Москву меня приняли в знаменитую 110-ю школу, что в Мерзляковском переулке (с 1964 года и по настоящее время школа располагается в здании в Столовом переулке. — БГ). Возможно, те четыре года, что я проучился в этой школе, были самыми яркими в моей жизни. Школа была необычная, а среди преподавателей были настоящие ученые. Я учился в одном классе с Натаном Эйдельманом, Владимиром Левертовым, Алексеем Баталовым, Юрием Ханютиным, с внуком художника Поленова... Школа была блатмейстерская. В ней учились сын Микояна, сын министра финансов Зверева, сыновья маршала Тимошенко. Они были плохими учениками, но зато в школе всегда были дрова. Некоторых привозили на машине, но Серго Микоян всегда ходил из Кремля пешком. Он вырос глубоко порядочным человеком, стал известным историком и журналистом.

Будущий историк Натан Эйдельман поражал всех своей памятью. Он помнил и знал все. В классе даже устраивались представления: брали учебник истории для вузов и задавали по нему вопросы Эйдельману, спрашивали даты жизни исторических личностей, имена и т.д. Не помню случая, чтобы он сбился. Я его потом называл компьютером, но Эйдельман на это очень обижался. Компьютер — это железка: что в него вложишь, то он и выдаст. А Эйдельман был еще и мыслитель. 

Конечно, настоящего свободомыслия у нас в школе не было и быть не могло, но был, например, урок газеты, на котором директор учил нас читать между строк. Мы читали газетные выдержки, думали, что они означают и что из этого следует. Ничего, впрочем, антисоветского. Директор был умным человеком, все понимал, очень помогал детям, родители которых были репрессированы, но, конечно, мало что мог.

Эйдельман сравнивал нашу школу с Царскосельским лицеем. У нас тоже был свой день встречи — последняя суббота ноября. Он загадывал, кто из нас будет князем Горчаковым, который прожил дольше всех своих однокашников по лицею и последним встретил лицейский день. Сам Эйдельман ушел очень рано.

В 1947 году я окончил школу с медалью и поступил на физфак МГУ. Тогда евреев еще брали — со мной вместе поступило несколько человек. Многие из них пришли с фронта — прямо в шинелях ходили на лекции. А вот с 1948 по 1952 год на факультет не взяли ни одного еврея. За это я могу ручаться. 

«Еврей» в паспорте означало ограничения во всем. После войны антисемитизм особенно расцвел. Ведь что такое борьба с космополитами как не борьба с евреями? В университете это чувствовалось очень сильно. У нас было ядерное отделение, которое готовило будущих ядерщиков. Страна очень нуждалась в специалистах-физиках. Я хотел быть теоретиком и попасть на это отделение, но меня не взяли. Было понятно, что не взяли по анкете. Мы сами иронически называли себя неграми: «негров туда не принимают». А однажды к нам перевели группу студентов из Воронежа. Помню этих девиц с накрученными прическами, прямо героинь из пьес Островского. Как-то я случайно положил тетрадь на стол одной из них. Она мне говорит: «Убери тетрадь, француз». Я сказал: «Я не француз, я еврей». — «Вот именно», — ответила она. Но вообще я с антисемитизмом в среде студентов не сталкивался, все это шло сверху.

Владимир Фридкин

Владимир Фридкин, Нью-Йорк, США, 1984 год

В 1953 году началось «дело врачей». Маму, работавшую с кремлевским врачом, профессором Борисом Борисовичем Коганом, выгнали с работы. А я как раз оканчивал университет. И меня толком никуда не распределили, хотя я окончил с красным дипломом. Народу на распределение приехало море: представители разных академий, министерств, ведомств, атомной промышленности — физики-то всем были нужны. И вот всех распределили, даже самых слабых, а меня никак не вызывают. Наконец, вызвали. Направили меня в Министерство средств связи. И вот 13 января 1953 года, как раз в тот день, когда было официально объявлено об аресте врачей, я пришел в министерство. Чиновник, к которому я попал, оказался хорошим человеком. Разговор был такой: «Здравствуйте, я Фридкин». — «Да, помню, помню. Знаете что, идите по коридору и дойдите до середины». — «А потом?» — «Там вы увидите лестницу и пройдете на следующий этаж». — «А там?» — «А там дойдете до любого угла». Тут я уже стал догадываться. «Ну а потом?» — «А потом сядете в лифт и поедете вниз». — «И что же?» — «И домой». Он посмотрел на меня выразительно: «Домой! Погодите, авось полегчает». Разумеется, от него ничего не зависело, но совет он дал человеческий. Я начал обивать пороги разных учреждений. Несколько месяцев на работу меня никто не брал. Мама тоже сидела без работы. Мне помогли друзья отца: его однокурсник Белозерский стоял во главе НИИ полиграфического машиностроения. Там сидело несколько конструкторов, которые чертили какие-то детали для полиграфических машин, линотипов. И при этом большой завод. К физике это не имело отношения. Белозерский привел меня в пустую комнату, в которой стояли стол и стул, и сказал: «Вот, займись чем-нибудь, почитай». И дал мне оклад 110 рублей.

Когда умер Сталин, мама сказала: «Сыночек, что с нами теперь будет?» Всякое событие воспринималось как знак угрозы. Ходили слухи, что евреев собираются выслать в Сибирь, как чеченцев, крымских татар, и уже собирают сведения по домоуправлениям. Но я сказал: «Мама, может быть только лучше». Через некоторое время в «Правде» было напечатано, что авантюристы типа Рюмина, который вел «дело врачей», хотели поссорить народы Советского Союза, а дружба народов Советского Союза непоколебима. Это они оклеветали советского патриота Михоэлса. Но в газете не было ни слова о том, что Михоэлса убили. После этой передовой по радио вдруг полчаса передавали «Интернационал» и революционные песни. А ведь их к тому времени почти забыли, исполнялся только гимн Михалкова. И я сказал маме: «Это все. Не сегодня завтра врачи выйдут». Так и произошло. До сих пор я каждый год пятого марта выпиваю с женой рюмочку. То же самое делал один из моих учителей — академик Гинзбург.


Ксерокс разломали, сохранилась только пластина полупроводника — она была блестящая, и наши женщины приспособили ее себе вместо зеркала

Еще в университете у меня возникла мысль, что можно получать копии с помощью газового разряда и фотопроводников. Слова «ксерокс» я, конечно, не знал, как и не знал, что еще в 1937 году американец Честер Карлсон, который позднее приезжал ко мне в Москву, запатентовал эту идею. Но самих ксероксов в мире еще не было. На дворе был 1953 год. Я провел эксперимент в НИИ Полиграфмаш — оборудование нужно было минимальное. Через несколько месяцев появился макет, из которого стала выползать полоска бумаги с изображением. Первое, что я сделал, — продублировал приказы по институту. Со временем я стал получать полутоновые изображения. Директор позвонил в министерство, и в институт приехал министр со свитой всяких чиновников и съемочной группой. Через неделю был издан приказ о переоборудовании завода в Кишиневе под изготовление электрофотографических аппаратов (так их тогда называли), в Вильнюсе был создан научно-исследовательский институт для их разработки, а меня в мои двадцать два года сделали заместителем директора. Так я проработал год — летал в Вильнюс каждую неделю.

Тем временем академик Алексей Васильевич Шубников пригласил меня в аспирантуру в Институт кристаллографии. В 1955 году я пришел к нему и стал заниматься совершенно другой тематикой, а ксерокс перевез с собой. Ко мне прибегали сотрудники снимать копии с библиотечных журналов. Так продолжалось недолго. Как-то ко мне пришла заведующая спецотделом — такие отделы были в каждом институте — и сообщила: «Ваш ксерокс надо списать. Сюда могут заходить случайные люди и снимать копии запрещенных документов». Ксерокс разломали, сохранилась только пластина полупроводника — она была блестящая, и наши женщины приспособили ее себе вместо зеркала. Так в женском туалете закончил свою жизнь первый в мире ксерокс.

Через несколько лет завод в Кишиневе начал производить мои устройства, но выяснилось, что их качество никуда не годится. Автоматы Калашникова у нас лучшие в мире, а вот сделать качественный ксерокс мы не смогли. В вильнюсском институте еще некоторое время вели научную работу, а потом и она заглохла, потому что в Америке, Англии и Японии появились очень совершенные аппараты, которые стали закупать в СССР. Их ставили в закрытых помещениях, и отвечали за них специальные сотрудники. Я сделал открытие, которое противоречило самой сущности советской системы. Хотя почему, например, автомобиль или телевизор противоречат этой сущности, непонятно. Может, потому, что они обслуживают человека, а у нас человек ничего не значил. Мы первыми запустили Гагарина, сделали ракеты, а провинция не знала, что такое сосиски, сыр и сливочное масло.

Мне несказанно повезло, что я попал к Шубникову. Это был поворотный момент в моей биографии. Что бы со мной стало, не случись этого? Мой товарищ Юра Кирснер имел блестящие математические способности. Но он был евреем, а его отца расстреляли. Он смог поступить только в Автомеханический институт. Кончил с отличием, стал конструктором, затем сидел без работы. Я помог ему устроиться в НИИ Полиграфмаш, он там работал, чертил какие-то детали. По сути, его жизнь погибла. Русская наука потеряла в лице Юры Кирснера блестящего математика. Мне повезло, а ему нет. И таких случаев было много.

В 1957 году, когда я еще был аспирантом, меня вдруг вызвал Шубников и предложил сделать доклад на научном семинаре академика Петра Леонидовича Капицы в его Институте физических проблем. Я испугался — каждый из этих семинаров, или капичников, как их называли, был событием в научной жизни, я не мог и подумать о том, чтобы на них выступить. Но у Шубникова с Капицей были особые отношения. Когда в 1946 году Капицу сняли с должности директора института и отправили в ссылку на дачу, Шубников его поддержал и устроил старшим научным сотрудником в Институт кристаллографии. После смерти Сталина и ареста Берии Капица вернулся в свой институт. К Шубникову он до конца жизни сохранил очень теплое отношение. И вот через пару недель после нашего с Шубниковым разговора на мое имя пришло письмо с повесткой дня очередного семинара Капицы, где мой доклад стоял после доклада Поля Дирака — знаменитого английского физика, классика естествознания. Если бы не стул, то я сел бы на пол, читая это. Делать доклад после Дирака — это все равно что читать свои стихи после Пушкина. Я был в ужасе, пришел к Шубникову, а он сказал: «В этом весь Капица. Для него что вы, что Дирак, что Эйнштейн, что Вайнштейн… а он как бы над всеми». Впрочем, внешне это никак не проявлялось, никакого высокомерия в Капице не было. Он был всегда очень скромен. Я запомнил, как во время семинара он сидел на сцене, задрав ногу на ногу, так что виднелись его белые кальсоны, завязанные солдатскими тесемками. И это был великий Капица, академик, нобелевский лауреат, член Лондонского королевского общества.

Я пришел на семинар. Народу тьма. Съехались все самые выдающиеся физики. Люди стояли вдоль стен, чтобы послушать Дирака. Я уселся подальше, дрожа от страха. Капица спросил: «Переводить, конечно, не надо?» Сам он блестяще говорил по-английски, потому что много лет провел в Англии у Резерфорда. Потом его уже не выпускали из СССР. Но кроме Капицы в аудитории по-английски мало кто говорил. Студенты подняли вой: «Переводите, переводите!» После доклада Дирака началась бурная дискуссия, вмешался Ландау. В половине двенадцатого Капица встал и сказал, что пора заканчивать, а второй доклад переносится на следующее заседание. В тот день я спал спокойно. В итоге мой доклад состоялся перед докладом Будкера. Меня поставили первым, потому что в предыдущий раз я доложить не успел, а Будкера вторым, хотя он уже был членкором. 

Вскоре после этого выступления я защитил кандидатскую диссертацию. Тогда говорили, что человек в Академии наук начинается с докторской степени. Доктором я стал через три года, профессором — еще через три. В 1957 году я в первый раз женился, а в 1963-м родилась моя дочка Маша.

Владимир Фридкин

Владимир Фридкин на вручении медали Козара за изобретение первого ксерокса, США, 1986 год

За границу меня долго не выпускали — в том числе из-за моего еврейства. В 1975 году я впервые поехал в Чехословакию. Ну а потом американцы признали мой приоритет в изготовлении первого в мире ксерокса, и я должен был поехать в США на вручение медали Козара, знаменитого оптика. На дворе стоял 1983 год — все еще нужны были характеристики и прочее. Меня вызвали на партбюро. Там сидела строгая дама с поджатыми губами и еще несколько человек. Она меня спросила: «Как вы считаете, есть у нас в стране антисемитизм?» Я говорю: «Ну, есть же у нас бандитизм, изнасилования, есть и антисемитизм». «Ну а сионизм?» — «Наверное, есть. Я лично с ним не сталкивался по роду своей работы. У нас все есть, как в Греции». На следующий день мне подписали характеристику. Дело мое моментально прошло через Управление внешних сношений, и я вылетел в Америку, но перед этим у меня был разговор с чиновником из этого управления. Он сказал, что в Америке сложная обстановка, империализм, на улице грабят, убивают, так что сейчас есть указания держать в боковом кармане пиджака 20 долларов, чтобы в случае нападения отдать их грабителям. Я спросил: «Можно ли держать пятьдесят?» — «Ну, это уж как хотите», — сказал он. Прилетел я в Рочестер. Побрился, надел новую рубашку, а в зеркало не взглянул. В общем, на торжественной церемонии все на меня смотрели выпученными глазами. Оказалось, что 50 долларов высунулись у меня из кармана вместо платка.

Позднее почти двадцать лет я каждое лето работал в Университете Небраски — Линкольна в Америке. С моим коллегой профессором Дюшармом мы начали огромную работу, которая составила содержание последних десятилетий моей жизни. Вообще, я работал в самых разных странах, объездил почти весь свет. В Институте кристаллографии я работаю уже 58 лет. Начинал с младшего научного сотрудника, а сейчас — главный научный сотрудник. Нашей лабораторией заведует моя бывшая аспирантка. У меня защитилось более шестидесяти аспирантов, шесть из которых стали профессорами, а один — академиком.

Я часто вспоминаю свою трудную университетскую юность и няню, которая крестила меня втайне от родителей. Мои родители были этническими евреями. Но я живу в России, и именно российский университет дал мне путевку в большую науку. Я читаю лекции на двух иностранных языках, но родные для меня — русский язык и русская литература. Пробитая камнем голова, надпись «Палестина» на оренбургском заборе, а позже страшные годы сталинщины, казалось, заставят меня осознать себя евреем. Не получилось. Россия — моя родная земля, и я когда-нибудь лягу в нее, туда же, где покоятся мои родители и предки.

 
Читать дальше
Twitter
Одноклассники
Мой Мир

материал с bg.ru

5

      Add

      You can create thematic collections and keep, for instance, all recipes in one place so you will never lose them.

      No images found
      Previous Next 0 / 0
      500
      • Advertisement
      • Animals
      • Architecture
      • Art
      • Auto
      • Aviation
      • Books
      • Cartoons
      • Celebrities
      • Children
      • Culture
      • Design
      • Economics
      • Education
      • Entertainment
      • Fashion
      • Fitness
      • Food
      • Gadgets
      • Games
      • Health
      • History
      • Hobby
      • Humor
      • Interior
      • Moto
      • Movies
      • Music
      • Nature
      • News
      • Photo
      • Pictures
      • Politics
      • Psychology
      • Science
      • Society
      • Sport
      • Technology
      • Travel
      • Video
      • Weapons
      • Web
      • Work
        Submit
        Valid formats are JPG, PNG, GIF.
        Not more than 5 Мb, please.
        30
        surfingbird.ru/site/
        RSS format guidelines
        500
        • Advertisement
        • Animals
        • Architecture
        • Art
        • Auto
        • Aviation
        • Books
        • Cartoons
        • Celebrities
        • Children
        • Culture
        • Design
        • Economics
        • Education
        • Entertainment
        • Fashion
        • Fitness
        • Food
        • Gadgets
        • Games
        • Health
        • History
        • Hobby
        • Humor
        • Interior
        • Moto
        • Movies
        • Music
        • Nature
        • News
        • Photo
        • Pictures
        • Politics
        • Psychology
        • Science
        • Society
        • Sport
        • Technology
        • Travel
        • Video
        • Weapons
        • Web
        • Work

          Submit

          Thank you! Wait for moderation.

          Тебе это не нравится?

          You can block the domain, tag, user or channel, and we'll stop recommend it to you. You can always unblock them in your settings.

          • larkanti
          • домен bg.ru

          Get a link

          Спасибо, твоя жалоба принята.

          Log on to Surfingbird

          Recover
          Sign up

          or

          Welcome to Surfingbird.com!

          You'll find thousands of interesting pages, photos, and videos inside.
          Join!

          • Personal
            recommendations

          • Stash
            interesting and useful stuff

          • Anywhere,
            anytime

          Do we already know you? Login or restore the password.

          Close

          Add to collection

             

            Facebook

            Ваш профиль на рассмотрении, обновите страницу через несколько секунд

            Facebook

            К сожалению, вы не попадаете под условия акции