html текст
All interests
  • All interests
  • Design
  • Food
  • Gadgets
  • Humor
  • News
  • Photo
  • Travel
  • Video
Click to see the next recommended page
Like it
Don't like
Add to Favorites

«Солженицына я рвала на мелкие кусочки»

 
Анастасия Баранович-Поливанова

Игорь Старков

Анастасия Баранович-Поливанова

Наша семья с маминой стороны происходит из польского дворянского рода. Дед и прадед были врачами. Прадед владел водолечебницей на Воздвиженке (сейчас там Кремлевская больница) и санаторием «Азау» на Северном Кавказе. Дед бросил этот санаторий в начале Первой мировой, даже ни о чем не распорядившись. Считал, что война — крушение всего, что она погубит Россию.

Моя мама, Марина Казимировна Баранович, родилась 31 декабря 1901 года. Она окончила Екатерининский институт благородных девиц, в котором учились дети из небогатых дворянских семей. Мама его ненавидела: казенная обстановка, форма, муштра, многочасовые стояния в церкви — все это ее очень угнетало. Она говорила, что из института вынесла только грамотность и знание языков, что преподавали скучно и неинтересно. Из религиозной девочки она превратилась в атеистку, потому что Закон Божий всегда начинался с проклятий в адрес Толстого. Дед забрал ее из института в 1917 году, как раз когда она должна была окончить его с медалью. Какое-то время дед оставался главврачом уже национализированной больницы. Но, когда потребовали, чтоб комиссаров лечили и кормили по одному разряду, а простых солдат — по другому, он работать отказался.

В Первую мировую войну в лечебнице был лазарет для раненых. Деда обвинили, что выписывающиеся из госпиталя офицеры отправляются в белую армию, больше месяца он провел в камере смертников. Выпустили его только потому, что муж моей двоюродной бабушки лечил Ленина. По словам мамы, дед вышел из тюрьмы совершенно другим человеком — суровым и мрачным. В тот же год в тюрьме оказалась и мама. Взяли какого-то молодого человека, с которым она была мельком знакома. Ее имя было у него в записной книжке. К счастью, через пару месяцев маму выпустили.

Мама была мелкой служащей, затем техническим переводчиком с немецкого, но интересы у нее были самые разнообразные. В числе прочего ходила на лекции по искусству Габричевского, поступила в театральную студию Михаила Чехова (актер МХАТа, создал свою школу актерской психотехники; с 1939 года жил в США, через его студию прошли многие голливудские актеры — от Мэрилин Монро до Клинта Иствуда. — БГ). Занятия проходили в чьей-то квартире. Время было тяжелое — 1918–1919 годы, и все по очереди приносили дрова. Актрисой мама не стала и никогда об этом не жалела, но знакомства остались. А Чехов в 1928 году вынужден был уехать — уже готовился ордер на его арест. Долгие годы его имя нельзя было произносить.

Анастасия Баранович-Поливанова

Казимир Баранович с детьми Мариной и Максимилианом, 1910-е годы

Когда я родилась, мама, дед и брат с женой жили в коммунальной квартире на улице Грановского. Напротив нас был Дом правительства, в котором жили Молотов, Буденный… Мама не захотела оставлять меня на нянек, бросила службу и стала зарабатывать перепечатками на машинке. Я с детства знала страшное слово «фининспектор»: по закону машинистки должны были облагаться налогом, и, хотя машинка очень слышна, никто из соседей не донес.

Конечно, всегда стоял вопрос — рассказывать ли детям о том, что происходит. Мама не считала нужным меня ограждать. Когда я стала постарше, от меня не скрывали, что кто-то из наших знакомых арестован. Так что к 1956 году, когда люди стали возвращаться, я многое знала. Но атмосфера все же влияла, особенно в раннем детстве. Вот мама меня провожает утром в сад, а напротив нас живет Буденный, которого я знаю по детским книжкам и календарям. Я ему отдаю честь, а он отдает мне. Или, скажем, в 1937 году мы снимали дачу на станции Турист по Савеловской дороге, где заканчивалось строительство канала Москва — Волга. Конечно, зэки строили. А мы с ребятами их боялись, называли канальщиками. Маленькими мы верили: если заключенный — значит, бандит.

Порвав с театром, мама выступала с чтением стихов, в том числе в издательствах «Синяя блуза» и «Узел». И там она впервые встретила Пастернака. Перед войной она ему написала письмо, он откликнулся, а по возвращении из эвакуации стал у нас бывать. Мама несколько раз перепечатывала «роман» (названия «Доктор Живаго» еще не было, и все, включая автора, называли его просто — «роман»). Печатала и стихи из романа, которые потом расходились по всей Москве. Мама много переписывалась с Пастернаком, и вся ее переписка так или иначе была связана с романом. Позже их письма издали отдельной книгой. Именно у нас дома в 1946 году состоялось первое чтение «Доктора Живаго» в Москве. Трудно передать словами впечатление от его чтения — в нем чувствовалось то, что называется «обаяние гения». Сейчас по телевизору иногда мелькают документальные кадры с ним, но это совсем-совсем не то.

На похоронах Пастернака произнес речь только его старый друг — философ Асмус. Остальные боялись. В толпе, которая шла за гробом, было очень мало писателей. Я знаю, например, что Ираклий Андроников спрашивал разрешения у Зинаиды Николаевны Пастернак ночью прийти проститься, чтоб его никто не видел.

Когда началась война, я окончила первый класс. Мы с мамой тогда перебрались в деревню Свистуха. Вначале еще продолжалась обычная детская жизнь, но первая же бомбежка Москвы произвела сильное впечатление. Хотя мы были от города в 60 километрах, зарево было хорошо видно. В деревне в каком-то одном доме было радио. Официальные сводки читали между строк — если говорилось, что сражение окончилось с незначительными нашими потерями и большим захватом пленных, знали, что, скорее всего, наоборот. Никаких точных сведений в сводках обычно не было. В Москве в самом начале войны почти у всех изъяли телефоны и радиоприемники, чтобы, не дай бог, ничего не услышали. Была перлюстрация писем. Никаких подробностей в письмах передавать было нельзя, даже цены на продукты вычеркивались.

Все свистушенские мужчины были мобилизованы. В деревне было тридцать домов, и когда позднее там поставили маленький обелиск, то на нем было ровно тридцать фамилий — ни один мужик не вернулся. Из пехоты вообще мало кто возвращался.

Раз в неделю мы с мамой ездили в Москву отоваривать хлебные карточки — они были введены сразу. В первый месяц на какое-то большое количество талонов можно было купить, например, торт, а потом — только норму хлеба. Продукты почти сразу исчезли, говорили: «Еще ничего нет, а уже ничего нет. Что же будет, когда что-нибудь будет?» Мама пошла работать в колхоз, я ей помогала. За трудодни она получала картошку, капусту и ржаную муку, из которой наша хозяйка пекла хлеб.


Трамваи не ходили, всюду летала жженая бумага. улицы были безлюдны. радио молчало целый день

В октябре немцы подошли совсем близко к Москве, сообщение по Савеловской дороге было прервано. В последний раз мы были в Москве 16 октября. Трамваи не ходили, всюду летала жженая бумага. Даже в домоуправлении что-то жгли. Мы шли до дома пешком — улицы были безлюдны. Потом мы с ребятами весь день проторчали во дворе у громкоговорителя. Все ждали какого-то выступления, но радио молчало целый день. Полная глухота. Ночь провели в Москве. Бомбежки не было, хотя вообще город бомбили часто. Многие не раздевались, и никто не спал. Под утро услышали, что идут танки. Было полное ощущение, что это немцы, а оказалось — сибирские войска успели подойти. Утром мы с мамой уехали. Уже тогда были разговоры, что немцы не взяли Москву, так как не представляли себе, что город открыт, его никто не защищал. Ходили слухи, что из членов правительства в Москве в этот день никого не было.

К возможному приходу немцев относились, надо сказать, по-разному. Беженцы, приходившие к нам в Свистуху из взятых деревень, рассказывали: когда немцы занимали деревню, они объявляли жителям, что в течение трех суток все желающие могут уйти. Уходили в основном коммунисты, а оставшиеся крестьяне были совершенно равнодушны, говорили: «Хоть бы пес, лишь бы яйца нес». С самолетов немцы сбрасывали не только бомбы, но и листовки, что-то вроде «Ничего не бойтесь! Мы вас освободим от колхозов и коммунистов». Как-то я подняла одну и принесла домой, но мама ее у меня вырвала и кинула в печку.

Мы остались в деревне, потому что мама боялась, что Москва попадет в такую же блокаду, как Ленинград. В декабре немцы подошли к нам вплотную. Артиллерия стояла на высотах в самой Свистухе, и мы жили под огнем. Мама все равно хотела оставаться, но два случая поколебали ее решимость. Однажды нашу соседку ранило осколком, и во всей округе не смогли найти медицинской помощи — так она и прожила до старости с осколком. А вскоре после этого у мамы был разговор с артиллерийскими офицерами, которые пришли на постой в деревню (с октября солдаты приходили каждую ночь — измученные, мрачные, испуганные). Мама спросила: «Как вы думаете, придут сюда немцы?» Один из офицеров стал ее уверять, что нет. Тогда она поставила вопрос иначе: «А если б я была вашей женой, что бы вы сказали, уходить ли в Москву?» Он ответил: «Конечно, уходите». На следующий день после того, как мы ушли, в погреб рядом с нашим домом попала бомба. Взрывной волной дом разворотило. Деревню, правда, так и не заняли.

В ту зиму стояли страшные сорокаградусные морозы, а у нас не было настоящих валенок, только тонкие фетровые, и обычные вязаные варежки. По Савеловской дороге поезда не ходили — нужно было идти до Ярославской. Мы шли день, ночь ночевали в какой-то деревне, потом еще шли день, а когда стемнело, нас подсадил армейский обоз. Солдаты закидали нас сеном, а мама обмотала мне голову платком. Но лицо я все равно обморозила, потому что все время оборачивалась, смотрела на дорогу, и ветер дул в лицо. Только мы доехали до станции Хотьково, началась бомбежка. Поезд отменили, и снова нужно было искать ночлег. На следующий день сели в поезд. Поезда были переполнены, купить билет невозможно. Если б не наши друзья, мы бы не сели. Да еще у нас были с собой детские саночки, на которых — связка сушеных грибов, довоенные запасы сахара, банка варенья и мой любимый меховой мишка. А больше всего я грустила, что нам пришлось оставить кота. Единственное стихотворение, которое я написала в жизни, было посвящено моему коту. В Москве мы какое-то время провели дома, пока были дрова и вода не замерзала, а потом нам пришлось скитаться по родственникам и знакомым.

В первую зиму в Москве чуть ли не каждую ночь были бомбежки, мы к ним уже привыкли. Когда объявляли тревогу, все шли в бомбоубежище или метро. Некоторые занимали места еще с вечера, сесть было невозможно. Вначале мы тоже ходили в бомбоубежище. Как-то туда набилось столько народу, что мы перешли из большого подвального помещения в маленькую комнату. А мальчишки снаружи играли с замком двери. Вдруг раздался оглушительный шум, и мы решили, что наш дом разбомбило (потом выяснилось, что бомба упала между Манежем и старым Университетом и взрывной волной выбило все окна на Никитской). Кинулись к двери — не поддается. Испугались, что заклинило, но оказалось, все-таки мальчишки заперли, и нас выпустили. Тогда мама решила, что лучше погибнуть от бомбы, чем быть засыпанными, и мы ходить в бомбоубежище перестали. Летом 1942-го еще сильно бомбили, а потом я уже особых бомбежек не помню.

Первая зима была очень тяжелая не только из-за бомбежек, но и из-за голода. Особенно много умирало стариков, потому что по иждивенческой карточке можно было получить только 200 грамм хлеба в день, по рабочей карточке — 500, а по служащей и за детей — по 300. Но даже по карточкам за хлеб надо было платить и выстаивать огромные очереди. Поначалу нам помогала жена моего дяди, который был врачом-офицером на фронте, ей выплачивали деньги, и часть она отдавала маме. Кроме хлеба по карточкам выдавалась какая-то ерунда: яичный порошок, хлопковое масло, вобла почему-то… На рынке можно было купить картошку, свеклу, морковь. Мама варила мне одну картофелину в день, а сама обходилась только кипятком и черным хлебом.

В 1942 году мама стала сдавать кровь, чтобы меня прокормить, — донорам давали рабочую карточку и прикрепляли к специальному магазину. А летом 1943-го она устроилась в артель, где делали броши. Уж не знаю, кто их покупал, но маме там выдали карточку служащей. Работать было важно еще потому, что иначе могли послать на трудовой фронт. И дело не в том, что мама боялась ехать валить лес, а в том, что мне было десять лет и меня не с  кем было оставить. Для властей этот аргумент не существовал, говорили, что присмотрят соседи.


У старушек в сундуках находили остатки старинных платьев, покупали за копейки и выкраивали маленькие платочки

Осенью 1942 года я снова пошла в школу (зимой 1941–1942 годов в Москве школы не работали). Нам там давали завтраки: крошечный кусок черного хлеба и полстакана совершенно несъедобной тушеной протухшей капусты. Девчонки отдавали это мальчишкам, которые были еще более голодными. Из одежды носили то, что оставалось с довоенного времени. Причем мы с мамой оказались вообще без всего: боясь, что наш дом разбомбят, мы перевезли все вещи в Свистуху, а когда пешком уходили в Москву, взять ничего не могли. Мама с тетей мне и сестре что-то перевязывали, перешивали. В передней стоял огромный дедовский сундук со старыми вещами. В нем были какие-то дореволюционные скатерти, которые использовали как постельное белье, и много всего другого. До сих пор мне очень трудно выбрасывать тряпки. Хуже всего было с обувью. В 1943 году в школе давали ордера нуждающимся, первым делом на обувь. Я получила тяжеленные брезентовые ботинки на резиновой подошве и была счастлива. А летом ходила босиком, и не я одна.

В 1943 году в Москву стали возвращаться издательства, и мама опять могла зарабатывать на машинке. Дочери художника Поленова научили ее делать платочки. У старушек в сундуках находили остатки старинных платьев из шифона, муслина и газа, покупали за копейки и выкраивали маленькие платочки. Из кальки делали тюбик для краски и выдавливали узор. Это было уже после Сталинградской битвы, настроение изменилось, и женщинам хотелось хоть платочек приколоть. Эти платочки пользовались большим спросом. У нас появились деньги, мы могли покупать продукты на рынке, и мама по крайней мере не должна была сдавать кровь.

В конце войны открылись коммерческие магазины, но там все очень дорого стоило. Как-то мы с подругой зашли в такой магазин из чистого любопытства. И вдруг увидели общую тетрадь. Всю войну мы сами кроили тетрадки из каких-то лоскутков. В двенадцать лет мы мечтали о такой общей тетради. Бумага, конечно, жуткая, картонка, и все же. У нас обеих не хватило по рублю. Мы встали у кассы и просили всех оставить нам копейки, набрали денег и купили по тетрадке. Я туда записывала свои любимые стихи.

Примерно в это же время наша соседка, врач, завела корову. Конечно, корова жила не в квартире, а где-то на окраине в сарае. Дома соседка продавала молоко и простоквашу. В то время люди уже могли что-то покупать. Позже она нас с мамой пригласила в санаторий, которым заведовала. Там лечили переживших блокаду ленинградцев. Я на всю жизнь запомнила этих молчаливых, с потухшими глазами людей.

Рядом с нашей школой, между Никитским бульваром и Столовым переулком, было поселение ассирийцев — просто сараи. Я очень дружила с одной девочкой, ассирийкой Тамарой Талья. Ее отец чистил ботинки на Никитской, и я тоже иногда с ней усаживалась чистить. Вдруг году в 1944-м поселение исчезло. Видимо, их депортировали.

В День Победы мы с приятелем пошли в сторону центра, смотрим — идет маленькая демонстрация, явно никак не организованная. Впереди кто-то с флагом. Шли к американскому посольству, чтобы приветствовать союзников. Американцы смотрели с балкона и кидали пачки сигарет. В основном в толпе были молодые. На моей памяти это была единственная несанкционированная советская демонстрация.

Никакого облегчения после войны не было. Конечно, кончилось кровопролитие. Об арестах знали меньше, чем в 1930-е годы, ведь многие были убиты или пропали без вести, поэтому и сосланных часто считали погибшими. Моя мама дружила с Львом Зиновьевичем Копелевым (критик, литературовед. — БГ). После войны он не вернулся. Мама решила, что убит. А он был в лагере и шарашке, и только в 1956 году, когда стали выпускать, мама вдруг увидела заметку в «Иностранной литературе», подписанную Копелевым. Она сразу написала в редакцию письмо: «Вы ли это, Левушка?»

Жили по-прежнему тяжело. На рынках появились ткани, вывезенные из Германии. Они были доступны — самые обыкновенные женщины ходили в платьях из этой материи. Мне мама купила какое-то белое платье, которое потом много лет надставляли и расшивали. Вплоть до 7-го класса в школе выдавались ордера на одежду нуждающимся, а нуждались практически все. В магазинах можно было достать дешевые тряпочные босоножки, но если шел дождь, то их снимали и босиком шлепали по лужам, чтоб не попортить. Помню, как в Мосторге появились шерстяные кофты. Мы с подругой пришли к 5 утра, и к этому моменту очередь плотным кольцом окружила магазин. С едой, конечно, стало полегче, но все было очень дорого. Придумывали разные рецепты, которые с огромной скоростью распространялись: например, «миндальные» печенья из овсянки.

В первые послевоенные годы к странам-союзникам еще относились хорошо, помнили о гуманитарной помощи: свиной тушенке и пенициллине. «По-американски» — было положительной характеристикой, но потом так говорить перестали: началась борьба с низкопоклонством перед Западом. В Консерватории портреты Глюка, Мендельсона, Генделя и Гайдна заменили на Даргомыжского, Римского-Корсакова, Мусоргского и Шопена. Музей современного западного искусства закрыли, французские булочки переименовали в «городские», кафе «Коктейль-холл» на улице Горького — в «Мороженое», кафе «Норд» в Ленинграде — в «Север».

Анастасия Баранович-Поливанова

Анастасия Баранович-Поливанова, Коктебель, 1949 год

В 1951 году, поступая на испанское отделение филфака, я написала, что отца нет, потому что мои родители разошлись. А тогда смысл этой формулировки был один: «нет» — значит, арестован. Если погиб на фронте, так и писали: «погиб». Из деканата позвонили маме, и, когда узнали, что отец живет в Москве и работает, потребовали справку с его работы и из домоуправления. Иначе у меня не принимали документы.

Филфак МГУ в то время был местом жутковатым. На меня смотрели косо, потому что на факультете я единственная не вступила в комсомол. Конечно, было и стукачество. В отличие от школы, где у меня было много подруг, я участвовала во всех затеях и даже была заводилой, в университете я была зажата. Как-то, когда строилось здание МГУ на Воробьевых горах, мы очень долго работали на воскреснике, таскали мусор, и, когда я предложила: «Не пора ли домой?», одна девочка сказала: «А коммунизм кто будет строить?» На полном серьезе. А что МГУ строили заключенные, мы и понятия не имели.

Конечно, идеология на многое влияла. Помню, еще в третьем классе мы шли с подругой и вдруг увидели в витрине книжного магазина маленький портрет Сталина. Она сказала: «Ну, это просто вредительство — изображать его таким страшным». Тема вредительства была очень актуальной. В старших классах мы с восторгом распевали «Гимн энтузиастов», восхищались подвигами Зои Космодемьянской и молодогвардейцев.

В 1951 году я вышла замуж за Михаила Поливанова, который оканчивал физфак. В 1953 году у меня родилась дочка Марина.

Анастасия Баранович-Поливанова

Михаил Поливанов и Анастасия Баранович-Поливанова с детьми Костей и Мариной, Коктебель, 1963 год

Известие о смерти Сталина восприняли по-разному. Мама, услышав новость, перекрестилась, сказала: «Слава богу» — и продолжила работать. А на семинаре в университете преподавательница марксизма, очень милая женщина, говорила: «Вот если бы сейчас спросили: что у меня самое дорогое? Дочка, конечно. И если б нужно было ее отдать, и он воскреснет, — я бы согласилась». Соседи нашего друга, привыкшие обо всем с ним советоваться, спрашивали: «Кто же у нас теперь будет? Может, Левитан?» Диктора Левитана советский народ воспринимал как голос правительства. А мама даже его голос не выносила. Наверное, за официозность.

Когда в 1956-м году стали выпускать людей из лагерей и ссылок, вернулось много маминых знакомых, например, Ада Шкодина-Федерольф, подруга дочери Цветаевой Ариадны Эфрон. Оказалось, что муж от нее ушел, а родная сестра побоялась пустить, и некоторое время она жила у моей мамы. Они не были близкими подругами, но ей просто некуда было деваться.

Доклад Хрущева обсуждался в основном теми, кто и так уже много знал. И все-таки ХХ съезд многим открыл глаза. Например, люди не понимали, как выбивали показания из обвиняемых в 1930-е годы. Думали: может, их гипнотизировали. А то, какие были пытки, не могли себе представить.

К 1965 году относится знакомство нашей семьи с Солженицыным. Произошло это так: Дмитрий Михайлович Панин (инженер, философ, познакомился с Солженицыным в заключении. — БГ) без ведома Александра Исаевича дал маме на сутки «В круге первом». Когда Солженицын об этом узнал, он попросил разрешения — зайти и познакомиться с мамой. Затем он был у нас еще раз и поделился своими опасениями насчет тайников: что не знает, куда перепрятывать. Неожиданно для себя я сказала: «Можно к нам». Где-то через месяц Александр Исаевич позвонил и на эзоповом языке сказал, что хочет занести рукопись. Я предложила сама забрать. Когда я приехала, он захотел меня проводить, сказав, что недавно какая-то девушка взяла у него рукопись, а в метро потеряла сознание. Это было весной, а осенью к нам пришли с обыском. Вернее, не к нам с мужем — обыск должны были делать у мамы, но мама была у нас, и «гости» пожаловали к нам. Они взяли маму, поехали к ней, а я осталась дома и стала судорожно соображать, куда бы спрятать рукопись — она просто лежала у мужа в столе. Я быстро запихнула ее в бак из-под белья (потом муж спрятал ее в отцовский гараж). Кроме «В круге первом» обнаружила еще две поэмы Александра Исаевича в 15 экземплярах. Оставив по одному экземпляру, остальные четырнадцать рвала на мелкие кусочки и спускала в унитаз. У мамы изъяли пишущую машинку, а ее саму отвезли на Лубянку и держали до поздней ночи. Затем следователь много раз приходил домой на допросы. Потом все-таки от нее отстали, а машинку вернули через полгода. На самом деле единственное, что их интересовало, — не печатала ли мама «Архипелаг».

После окончания университета я сначала преподавала, потом занялась переводами: с испанского, португальского, больше с английского — Диккенса, Теккерея, Конан Дойля, Брета Гарта, Голсуорси, Мердок… В последние годы опубликовала переписку Пастернака с мамой, гуманитарные статьи и воспоминания моего мужа, написала книгу воспоминаний. Но мои дети и внуки ее не читают. Я не удивляюсь и даже не огорчаюсь.В детстве я была уверена, что буду поступать на биологический. Но в 17 лет испугалась, что придется надолго уезжать в экспедиции из Москвы. Так что для меня это упущенная профессия. Но у Сент-Экзюпери есть прекрасная фраза в «Цитадели»: «Ты хочешь исправить прошлое? Безумец». Для меня в жизни главное — все-таки люди. В первую очередь самые близкие и родные: мама, тетя, моя семья, друзья и подруги.

 
Читать дальше
Twitter
Одноклассники
Мой Мир

материал с bg.ru

6

      Add

      You can create thematic collections and keep, for instance, all recipes in one place so you will never lose them.

      No images found
      Previous Next 0 / 0
      500
      • Advertisement
      • Animals
      • Architecture
      • Art
      • Auto
      • Aviation
      • Books
      • Cartoons
      • Celebrities
      • Children
      • Culture
      • Design
      • Economics
      • Education
      • Entertainment
      • Fashion
      • Fitness
      • Food
      • Gadgets
      • Games
      • Health
      • History
      • Hobby
      • Humor
      • Interior
      • Moto
      • Movies
      • Music
      • Nature
      • News
      • Photo
      • Pictures
      • Politics
      • Psychology
      • Science
      • Society
      • Sport
      • Technology
      • Travel
      • Video
      • Weapons
      • Web
      • Work
        Submit
        Valid formats are JPG, PNG, GIF.
        Not more than 5 Мb, please.
        30
        surfingbird.ru/site/
        RSS format guidelines
        500
        • Advertisement
        • Animals
        • Architecture
        • Art
        • Auto
        • Aviation
        • Books
        • Cartoons
        • Celebrities
        • Children
        • Culture
        • Design
        • Economics
        • Education
        • Entertainment
        • Fashion
        • Fitness
        • Food
        • Gadgets
        • Games
        • Health
        • History
        • Hobby
        • Humor
        • Interior
        • Moto
        • Movies
        • Music
        • Nature
        • News
        • Photo
        • Pictures
        • Politics
        • Psychology
        • Science
        • Society
        • Sport
        • Technology
        • Travel
        • Video
        • Weapons
        • Web
        • Work

          Submit

          Thank you! Wait for moderation.

          Тебе это не нравится?

          You can block the domain, tag, user or channel, and we'll stop recommend it to you. You can always unblock them in your settings.

          • bg
          • домен bg.ru

          Get a link

          Спасибо, твоя жалоба принята.

          Log on to Surfingbird

          Recover
          Sign up

          or

          Welcome to Surfingbird.com!

          You'll find thousands of interesting pages, photos, and videos inside.
          Join!

          • Personal
            recommendations

          • Stash
            interesting and useful stuff

          • Anywhere,
            anytime

          Do we already know you? Login or restore the password.

          Close

          Add to collection

             

            Facebook

            Ваш профиль на рассмотрении, обновите страницу через несколько секунд

            Facebook

            К сожалению, вы не попадаете под условия акции