html текст
All interests
  • All interests
  • Design
  • Food
  • Gadgets
  • Humor
  • News
  • Photo
  • Travel
  • Video
Click to see the next recommended page
Like it
Don't like
Add to Favorites

Державин: поэт для чтения, а не для учебников

Освобождение слов, безмолвный памятник в царстве Зимы и midsummer child: публикуем вторую часть большого интервью с филологом Татьяной Смоляровой, посвященного жизни и творчеству Гаврилы Романовича Державина (первая часть тут).

Державина ведь можно читать и как политического поэта?

Конечно, такое прочтение возможно и нужно, и сам Державин это всячески бы поддержал, потому что его государственная деятельность была для него очень важна. В уже упомянутых мной «Объяснениях…» на собственные сочинения, которые поэт диктовал в начале 1810-х своей племяннице Прасковье Николаевне Львовой (после смерти Н. А. Львова и его жены, М. А. Дьяковой, их дети воспитывались в доме Державиных), говоря о разных своих произведениях, он не упускал случая подчеркнуть, что «никогда для поэзии не употреблял времени, когда дела у него другие по должности были, и это всегда его было правило, которое он тщательно сохранял» (конкретно эти слова — из авторского комментария к стихотворению «Колесница»: так Державин объясняет, почему отложил начатое в 1793 году стихотворение, а вернулся к нему лишь десять лет спустя). То есть по крайней мере позиционировал Державин себя прежде всего как государственный деятель, в часы досуга обращающийся к поэтическим опытам. Конечно, это нельзя воспринимать буквально. И — возвращаясь к попытке построения его поэтической биографии по нескольким отправным точкам — последней такой точкой был 1803 год, когда после короткого (ровно год и день — как в сказке) пребывания в должности министра юстиции Державин был уволен «от всех постов» и стал «поэтом на пенсии». Так грустно завершилась его, в общем, головокружительная карьера: мало кто прошел путь от рядового третьей роты Преображенского полка до министра, дважды побывав за это время губернатором и один раз — кабинет-секретарем императрицы.

Конечно, ревностная государственная служба и политическая поэзия совершенно разные вещи. Важно другое: хотя поэтика Державина очень далеко уходит от одического канона, в большей части его произведений сохраняется главное жанровое свойство оды — окказиональность, точная датировка, приуроченность к тому или иному событию (то, что французы называют poésie de circonstance — «поэзия на случай», буквально — «поэзия обстоятельств»). Обстоятельства эти могут быть сугубо бытовыми (ср. поэтические обращения Державина «К первому соседу» и «Ко второму соседу», «Приглашение к обеду» и т. д.), но все-таки большая часть державинских текстов так или иначе связана с событиями политическими. Политический портрет Державина, как и поэтический, менялся, и степень декларативности с годами росла. Так, например, стихотворение «Колесница» (1793, 1803), авторский комментарий к которому мы только что цитировали, являет собой развернутую политическую аллегорию:

Животные, отважны, горды,
Под хитрой ездока уздой
Лишенны дикия свободы
И сопряженны меж собой,
Едину волю составляют,
Взаимной силою везут;
Хоть под ярмом себя считают,
Но, ставя славой общий труд,
Дугой нагнув волнисты гривы,
Бодрятся, резвятся, бегут,
Великолепный и красивый
Вид колеснице придают.

С колесницей — точнее, с влекущими ее лошадьми, поначалу управляемыми «искусным возницей» и лишенными «дикия свободы», потом испуганными тенью «своевольных вранов» и рванувшимися в стороны из-под ослабленной узды, — сравнивается революционная Франция. Политика внешняя и внутренняя, обстоятельства исторические и личные сходятся здесь воедино: Державин возвращается к работе над этим стихотворением не только — и, может быть, не столько — тогда, когда до России доходят новости об убийстве герцога Энгиенского (как он сам пишет в «Объяснениях»), сколько узнав о собственной отставке с высокого поста.

«Колесница» была опубликована под одной обложкой со стихотворением «Фонарь», тоже написанным сразу после отставки. Державин считал «Колесницу» и «Фонарь» своими главными текстами 1804 года (они и дальше в большинстве изданий публиковались рядом). «Фонарь» — странное и сложное стихотворение. Можно ли назвать его «политическим»? И да, и нет. Человеческая жизнь и мировая история предстают здесь стремительной и непредсказуемой сменой невероятных, одновременно пугающих и привлекательных картин из волшебного фонаря (laterna magica). Оптические метафоры, смелые эксперименты с метрикой и строфикой сочетаются здесь с темным и запутанным языком, полным церковнославянизмов и явно консервативным политическим посланием. Центральные образы «Колесницы» и «Фонаря», судя по всему, восходят к «Размышлениям о Революции во Франции» (Reflections on the Revolution in France) Эдмунда Берка, важнейшему тексту 1790 года, моментально переведенному на несколько европейских языков (но не на русский!) и в значительной степени заложившему основы просвещенного консерватизма. (Об истории восприятия «Размышлений» в России очень интересно писал замечательный российский историк С. Я. Карп). Державин, в 1791–1793 годах исправлявший обязанности кабинет-секретаря императрицы, был хорошо знаком с текстом «Размышлений», в котором революция сравнивалась с «кошмарным зрелищем волшебного фонаря» («nightmarish magic lantern spectacle»), а государство уподоблялось колеснице. Я думаю, что именно у Берка Державин позаимствовал две эти метафоры и «реализовал» их с разной степенью подробности и прозрачности в стихотворениях 1804 года.

Дружба Державина с Шишковым объясняется только поворотом к консерватизму или эстетически тоже обусловлена?

Я думаю, что эстетически тоже. Я уже говорила, что в Державине всю жизнь происходил некоторый спор западника и славянофила, архаиста и новатора. Кто побеждал в этом споре в тот или иной момент времени — определялось в значительной степени тем, кто находился рядом. Осенью того же 1803 года, когда Александр так обидно отправил Державина в отставку, умер Львов — как мы уже говорили, очень близкий и важный для него человек. Его смерть Державин оплакал в стихах «Память другу»:

Друг мой! – Увы! озлобясь, время
Его спешило в гроб сокрыть,
Что сея он познаний семя
Мнил веки пользой пережить...

Говоря о тщетной надежде «пережить веки пользой», Державин, вероятно, имел в виду не только Львова. И вот Державин против воли выходит на пенсию, Львов умирает, так и не пережив «веки пользой», а Шишков как раз публикует свое «Рассуждение о Старом и Новом Слоге Российского Языка». Державин ищет эстетические, стилистические средства выразить свою обиду и разочарование — и шишковский «лингвистический национализм» вдруг приходится кстати (хотя поначалу поэт отнесся к трактату адмирала сдержанно). Начинается постепенное сближение Державина с «Беседой», во внутреннем споре «славянофилов и западников» первые начинают брать верх над вторыми.

Мне кажется, Державин — первая фигура учителя в русской литературе; достаточно вспомнить, как он хвалил Пушкина в лицее.

Наверное, вы правы. Мне кажется, что это еще одно совпадение. Державин оказывается «в фокусе» литературной истории тогда, когда сама по себе фигура учителя, наставника, поэта-предшественника становится возможной. Это косвенным образом тоже связано с уходом от риторической традиции и с появлением категории «оригинальности». Пока существует традиция, в которую каждый новый автор «вписывает» себя через символическое уподобление («британский Гомер», «французский Пиндар», «русский Расин»), в качестве учителя выступает тот автор, которому нужно уподобить нового автора, а может быть, и сам стиль.

Например, Буало, который рассказывает, как писать, и выступает от лица целого направления — классицизма.

Да, совершенно верно, Буало до некоторой степени персонификация стиля. Но тут дело вот в чем. Как мы знаем, фигура театрального режиссера появляется очень поздно — в конце XIX века. У пьес Шекспира и Мольера не было режиссера. Мы говорим о Станиславском и Мейерхольде как о «towering figures» русского (и шире — европейского) театра не только в силу их собственного гения, но и потому, что в этот момент фигура режиссера вообще появляется и осознается как таковая (еще одно счастливое совпадение, встреча действующих лиц и исполнителей в истории культуры). До этого в роли режиссера выступал стиль, и он же выступал в роли учителя в литературе. Буало говорит от имени литературной нормы. От ее имени он может учить поэтов и судить о соответствии того или иного автора предъявленным требованиям. Неслучайно тот же Пушкин называл Буало «суровым судией» «французских рифмачей» (а Мандельштам и вовсе «злым попугаем», сторожащим «золотую клетку» французского классицизма). Державин, творчество которого, как мы уже сказали, выходит за пределы классицистического канона, осознается младшими современниками, прежде всего Пушкиным, как учитель в совершенно новом смысле, немыслимом в пространстве подражания.

К тому же Державин — учитель живой, а не монументальный, можно найти массу забавных свидетельств о нем. Например, знаменитое место из Пушкина: «Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую „Водопад”. Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: „Где, братец, здесь нужник?” Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил свое намерение и возвратился в залу».

Да, мы располагаем большим количеством свидетельств современников о позднем Державине, и отношение к нему действительно было смесью почтения, даже преклонения, — и иронии, иногда доброй, иногда вовсе нет. Но мне кажется, что эта ирония (понимаемая как некоторое отстранение и остранение) была взаимной. И вошедший в историю вопрос о «нужнике», и упоминаемый Пушкиным в том же отрывке колпак, в котором Державина изобразил художник А. Василевский (с этого портрета 1815 года было «снято» множество гравюр), и неизменный халат, и любимая собачка Бибишка за пазухой были репликой, костюмом и реквизитом для довольно сложно выстроенной роли, позволявшей поэту то приближаться к миру, то незаметно отстраняться от него. В этих атрибутах было нечто и от ночных туфель, в которых любил появляться на публике Дени Дидро, и от желтой кофты русских футуристов.

Портрет Державина. Неизвестный художник. Середина XIX в. Копия с оригинала работы А.А. Василевского 1815 г. Холст, масло

Фото: antology-xviii.spb.ru

Текстом, во многом определившим дальнейшее восприятие Державина, стала статья Вяземского «О Державине», написанная на смерть поэта в 1816 году: Вяземский говорит о Державине и его поэзии как о памятнике XVIII веку, веку Екатерины Великой. Неслучайно из достаточно обширной и разнообразной державинской иконографии Вяземский выбирает самый известный его портрет, портрет 1801 года работы итальянского художника Сальваторе Тончи [см. первую часть интервью. — Прим. ред.], и им завершает свой некролог: «Образ Державина, сей образ, озаренный пламенем гения, сохранен нам знаменитым живописцем Тончи. Живописец-поэт изловил и, если смею сказать, приковал к холсту божественные искры вдохновения, сияющие на пиитическом лице северного барда. Гений живописца прозорливым, вдохновенным взглядом постиг печать гения поэзии, темную для слепой толпы. Картина, изображающая Державина в царстве зимы, останется навсегда драгоценным памятником как для искусства, так и для ближних, оплакивающих великого и добродушного старца. Молодой поэт, постигший пламенною душою красоты знаменитого лирика, будет хранить образ его в уединенном своем святилище. Сей безмолвный памятник красноречивыми воспоминаниями поведает ему славу Державина и будет завещать ему блестящий его пример. Юный питомец муз не будет подражать ему в слоге; но подобно ему, питая душу одним изящным, одним тем, что достойно муз, усилит рождающийся талант и даст ему новые крылья».

А как в дальнейшем менялось восприятие Державина?

Уже упоминавшийся нами Лев Васильевич Пумпянский писал в 1928 году об «общем варварском забвении поэзии Державина» в XIX веке. Это кажется мне преувеличением: конечно же, забыт Державин не был. Ни одно десятилетие XIX века не обходилось без нового издания державинских сочинений. В некоторых из них мы можем увидеть попытку оживления, остранения привычного образа Державина: так, например, издание, подготовленное в 1845 году Николаем Полевым, было построено не хронологически, а по темам и жанрам (причем довольно причудливым способом), чем вызвало страшное возмущение Белинского. Кроме того, как мы уже говорили, Державину, как никому в русской поэзии, повезло с издателем, потому что никого больше, наверное, так не издавали, как издал Державина Яков Грот.

Девять томов «Сочинений» под редакцией Грота выходили в течение почти 20 лет — с 1864-го по 1880 год. Любопытно, что это время — время расцвета русского романа, реализма в русской живописи, время явного преобладания эпоса над лирикой. Иногда мне кажется, что этой «эпической доминантой» в русской культуре середины века  объясняется, по крайней мере отчасти, временный уход Державина в тень. В то же время издание Грота, почти избыточное в своей подробности и всеохватности, своего рода эпический памятник лирическому поэту. В начале 1860-х годов Грот опубликовал в московской газете «Современная летопись» очень грустную заметку о том, как он ездил на Званку. Дом поэта на высоком берегу Волхова был разрушен задолго до того, как эта участь постигла большинство русских усадеб. Грот писал: «…теперь ничего этого уже нет; видны только остатки крыльца, на месте же самого дома лежат разбросанные кирпичи и сложена груда камней. Рано исполнилось предвещание поэта, высказанное им в Жизни Званской <…> Уцелели только немногие строения <…> Все здесь тихо, пустынно, мрачно: а было время, когда на этом самом месте кипела жизнь привольная и шумная». Иногда мне кажется, что сам масштаб издания Грота был попыткой создания своего рода охранной грамоты: издательским памятником разрушенному Дому Поэта, ответом на пожелание, зашифрованное в последнем державинском стихотворении (известном как «На тленность», но чаще всего узнаваемом по первой строчке — «Река времен в своем стремленьи…»), — как известно, первые буквы восьми строк стихотворения, записанного Державиным за несколько часов до смерти на грифельной доске, содержали в себе загадочный акростих «РУИНА ЧТИ».

То есть о «варварском забвении» речь, конечно, не шла. Другое дело, что на некоторое время Державин — «освободитель слов» — сам стал музейной неприкосновенностью. Никто не подвергал сомнению его гений, никто не оспаривал его места в истории русской поэзии, но он не был литературно актуален, поэты (за редким исключением) не вели с ним диалога — да и какой диалог можно вести с «безмолвным памятником» в «царстве Зимы»?

Статью, посвященную столетию со дня рождения Державина, Ходасевич начинает с таких слов: «На школьной скамье все мы учим наизусть „Бога” или „Фелицу”, — учим, кажется, для того только, чтобы раз и навсегда отделаться от Державина и больше уже к нему добровольно не возвращаться». Дальше он пишет, что это несправедливо: то есть к 1916 году Державин уже становится тем, кого надо поскорее выучить и забыть.

Вообще 1916 год, год столетия со дня смерти Державина, стал годом его возвращения к жизни — как будто ледники на картине Тончи начали таять. В 1916 году (не забудем, что идет война, всего год остается до революции) о Державине было написано и сказано немало. К этому году относилась не только статья Ходасевича, но и замечательный очерк Эйхенбаума «Державин», которым впоследствии открывался сборник «Сквозь литературу» 1924 года. Этот текст важен не только для истории изучения и восприятия Державина, но и для истории русского формализма. Эйхенбаум пишет среди прочего о том, что существующий аппарат литературной теории и критики недостаточен (т. е., по сути, недостаточно современен) для того, чтобы говорить о Державине. Таким образом, необходимость нового подхода, нового языка описания, адекватного поэтике Державина, оказывается одним из «поводов» к созданию теории и практики формального метода.

Державин был по-своему важен для большинства русских поэтов 1920-х годов. Несколько лет назад мне посчастливилось работать в библиотеке Музея Ахматовой в Фонтанном доме в Санкт-Петербурге с двухтомником Державина, выпущенном в середине 1830-х годов А. Ф. Смирдиным. Почти сто лет спустя, в 1925 году, это издание подарил Ахматовой Павел Лукницкий; она читала его с карандашом в руке. Ее маргиналии — бесценный источник сведений как об Ахматовой середины 1920-х годов, так и о Державине (по-английски сказали бы «mutually illuminating»). Ахматову привлекают, прежде всего, неправильности державинского языка, изломанный синтаксис, множество авторских тире. которые мы в изобилии находим и у нее самой. Наверное, лучше всего мы знаем об обращениях к Державину в поэзии Мандельштама (они носят наиболее декларативный характер: Державин становится одним из героев «Стихов о русской поэзии», «Грифельная ода» 1923 года, многосложный памятник державинской оде, как бы вырастает из уже упоминавшегося нами стихотворения «На тленность»). Мы можем говорить и о Маяковском (в 1920-е годы именно его постоянно сравнивали с Державиным), о раннем Пастернаке, Заболоцком, Олейникове. Список можно продолжить. Обращение к Державину в поэзии русского модернизма достаточно хорошо изучено и описано. Но любопытно, что если подумать об искусстве этого времени, включая самые смелые живописные и графические эксперименты, мы вдруг увидим в них реализацию картин, ракурсов, поворотов, доступных в предшествующие эпохи лишь поэтическому — в данном случае державинскому — воображению.

Я все время думаю о возможности «диахронической иллюстрации», где державинские оды были бы «домолвлены» карандашом Юрия Анненкова, кистью Натальи Гончаровой и Аристарха Лентулова или других художников русского (да и не только русского) авангарда. Мне кажется, мог бы получиться странный, но любопытный альбом.

«Поэзия Державина была жаркий летний полдень» — эти слова П. А. Вяземского были сказаны в 1866 году, на полпути между 1816-м и 1916 годом, ровно через 50 лет после того, как он писал о «царстве зимы» на картине Тончи и навеки инкрустированном в него Державине. Державин родился и умер в июле, и мне кажется, что, несмотря на его собственные призывы изобразить его «в косматой шапке» и шубе, он был не только по рождению, но и по темпераменту «midsummer child». Середина года, сердцевина лета — в поэзии Державина есть какое-то удивительное ощущение прогретости воздуха. Мы говорили о том, что в его душе все время боролись два противоположных начала: присутствуют они и в «климатическом» образе поэта. Лето спорит в нем с зимой. И все-таки то, что мы с вами говорим о нем сейчас, в июле, совершенно правильно.

Читать дальше
Twitter
Одноклассники
Мой Мир

материал с gorky.media

1

      Add

      You can create thematic collections and keep, for instance, all recipes in one place so you will never lose them.

      No images found
      Previous Next 0 / 0
      500
      • Advertisement
      • Animals
      • Architecture
      • Art
      • Auto
      • Aviation
      • Books
      • Cartoons
      • Celebrities
      • Children
      • Culture
      • Design
      • Economics
      • Education
      • Entertainment
      • Fashion
      • Fitness
      • Food
      • Gadgets
      • Games
      • Health
      • History
      • Hobby
      • Humor
      • Interior
      • Moto
      • Movies
      • Music
      • Nature
      • News
      • Photo
      • Pictures
      • Politics
      • Psychology
      • Science
      • Society
      • Sport
      • Technology
      • Travel
      • Video
      • Weapons
      • Web
      • Work
        Submit
        Valid formats are JPG, PNG, GIF.
        Not more than 5 Мb, please.
        30
        surfingbird.ru/site/
        RSS format guidelines
        500
        • Advertisement
        • Animals
        • Architecture
        • Art
        • Auto
        • Aviation
        • Books
        • Cartoons
        • Celebrities
        • Children
        • Culture
        • Design
        • Economics
        • Education
        • Entertainment
        • Fashion
        • Fitness
        • Food
        • Gadgets
        • Games
        • Health
        • History
        • Hobby
        • Humor
        • Interior
        • Moto
        • Movies
        • Music
        • Nature
        • News
        • Photo
        • Pictures
        • Politics
        • Psychology
        • Science
        • Society
        • Sport
        • Technology
        • Travel
        • Video
        • Weapons
        • Web
        • Work

          Submit

          Thank you! Wait for moderation.

          Тебе это не нравится?

          You can block the domain, tag, user or channel, and we'll stop recommend it to you. You can always unblock them in your settings.

          • gorky.media
          • стихи
          • ахматова
          • домен gorky.media

          Get a link

          Спасибо, твоя жалоба принята.

          Log on to Surfingbird

          Recover
          Sign up

          or

          Welcome to Surfingbird.com!

          You'll find thousands of interesting pages, photos, and videos inside.
          Join!

          • Personal
            recommendations

          • Stash
            interesting and useful stuff

          • Anywhere,
            anytime

          Do we already know you? Login or restore the password.

          Close

          Add to collection

             

            Facebook

            Ваш профиль на рассмотрении, обновите страницу через несколько секунд

            Facebook

            К сожалению, вы не попадаете под условия акции