html текст
All interests
  • All interests
  • Design
  • Food
  • Gadgets
  • Humor
  • News
  • Photo
  • Travel
  • Video
Click to see the next recommended page
Like it
Don't like
Add to Favorites

Главы | Гуманитарная классика: между наукой и литературой

Глава из книги Сергея Зенкина «Работы о теории» в новом проекте журнала ПостНаука

Журнал ПостНаука запускает новый проект «Главы», в рамках которого будут публиковаться самые интересные главы из готовящихся к изданию или уже изданных книг из различных областей науки. Первой книгой в новом разделе будет сборник статей филолога и историка идей Сергея Зенкина «Работы о теории» (НЛО, 2012), который мы публикуем в сотрудничестве с  издательством «Новое литературное обозрение»

Классика — не чисто научное понятие, хотя оно может прилагаться и к науке. Им описывается статус, которым человек, произведение, учение обладают не только в узко академических рамках, но и в более широкой социокультурной среде: в школе, в свете, в масс-медиа, в общественном мнении. Соответственно это понятие применимо не только к научным, но и к художественным и бытовым фактам, вовлеченным в культурную традицию, в процесс канонизации; отсюда выражения «классическая литература», «классическая мода» и т.д. Другое дело, что разные культурные дискурсы и, в частности, разные научные дисциплины бывают затронуты этим процессом в разной степени и в разных формах; специфическое место среди них занимают гуманитарные науки (humanities).

Классика — понятие, связанное с идеей наследия: при отсутствии собственного наследия даже самый знаменитый писатель, художник или мыслитель прошлого, от которого по каким-то причинам не сохранилось значительных текстов или произведений, не может считаться «классиком» (Сократ — не классик, классиком является лишь Платон); то же относится к великим государственным, военным и т.п. деятелям, поскольку они лишь совершали поступки, а не создавали произведения культуры. Обязанность изучать классиков мотивируется не просто тем, что это люди, добившиеся высших достижений в той или иной области знания или творчества, но и тем, что их наследие потенциально неисчерпаемо, что каждое поколение может найти в нем что-то новое и важное для своего собственного творчества. Классический канон образует устойчивое и в принципе неизменное ядро культурной памяти, по отношению к которому все вновь создаваемые тексты культуры являются пояснениями или вариациями. Культура функционирует на двух уровнях — повторяемого канона и обновляемых комментариев к нему. Классики — это не самые известные и не самые читаемые, а самые комментируемые авторы.

Такова была господствующая ситуация в европейской культуре до наступления Нового времени; начиная с XVI—XVII веков она изменилась благодаря возникновению новоевропейской науки. Характерные для этой науки экспериментальные методы, формализуемые результаты, процедуры воспроизведения и проверки сделали ее независимой от традиции; ей больше не требовались постоянные обращения к классикам — например, к Аристотелю или Галену, — типичные для средневекового научного дискурса. Новоевропейская наука исповедует принцип безличного знания, отделенного от своих первооткрывателей и полноценно передаваемого от одного ученого к другому. Личность первооткрывателяможет символически увековечиваться в названиях научных достижений (теорема Пифагора, законы Ньютона, опыт Майкельсона—Морли, Лоренцевы уравнения и т.д.), но при этом предполагается, что любой современный ученый способен адекватно воспроизвести эти достижения, а хороший современный учебник даже излагает их еще лучше первооткрывателей, потому что учитывает ите достижения, которые были еще неизвестны последним, то естьвводит старые знания в новый дисциплинарный контекст. Новоевропейская наука смотрит не назад, а вперед, в ее глазах открытия и технические изобретения, сделанные великими учеными прошлого, совершенствуются и тем самым диалектически преодолеваются. Вольтер писал об этом так:

Любой покупатель скажет вам: я признаю, что изобретатель челнока был гениальнее, нежели мануфактурщик, изготовивший мое сукно, но мое сукно лучше, чем сукно изобретателя. Каждый мало-мальски разбирающийся человек признает, что мы чтим гениев, создавших первый набросок искусств, однако ближе нам умы, усовершенствовавшие эти искусства. (Вольтер. Эстетика. — М.: Искусство, 1974, с. 264)

Именно таков статус классиков в новоевропейских естественных науках: это «гении», которых «чтят», но издалека, без непосредственного контакта с их творчеством. Современный физик, если только он не историк физики, больше не читает Ньютона, да, пожалуй, и Эйнштейна, их идеи доходят до него через чужие изложения. В естественных науках нет «учебы у классиков» и нет представления о неисчерпаемости их наследия; собственно, в этих науках сегодня нет и канонических текстов как таковых, их заменяет набор общедоступных, всеми опознаваемых «цитат» — теорем, формул, численных показателей, экспериментальных процедур и т.д.; в терминах Нельсона Гудмена, научные данные аллографичны, не привязаны к исходному авторскому тексту («автографу»), где они были когда-то изложены.

Уайтхед хорошо уловил неисторический дух научного сообщества, когда писал: «Наука, которая не решается забыть своих основателей, погибла». Тем не менее он был не совсем прав, ибо наука, подобно другим предприятиям, нуждается в своих героях и хранит их имена. К счастью, вместо того чтобы забывать своих героев, ученые всегда имеют возможность забыть (или пересмотреть) их работы. (Кун Т. Структура научных революций. — М.: Прогресс, 1977, с. 184.)

Вместе с тем современная культура по-прежнему располагает альтернативной системой знания, которая охватывает знание традиционное, иерархизированное в соответствии с принципом «канон — комментарии», и которая понимает «классику» в старинном значении слова. Эта система включает в себя религиозное знание, художественную литературу, гуманитарные науки и философию. (Впрочем, последняя сегодня сама содержит в себе склонную к экспансии подсистему, ориентирующуюся на естественнонаучные принципы безличного знания, — это аналитическая философия.) Гуманитарные науки представляют собой самую молодую из перечисленных форм знания, и их классика занимает промежуточное место между классикой естественнонаучного знания и художественной словесности.

«Гуманитарные науки» понимаются здесь в узком значении термина, как науки о культуре, по определению связанные с традицией (культура — это и есть совершенствуемая, обновляемая, порой революционизируемая традиция). Гуманитарные науки образуют сложное переплетение с науками «общественными», так что даже внутри тех или иных конкретных разделов знания (истории, философии) различаются более и менее связанные с традицией течения и дисциплины. Как известно, эта сложность имеет историческое происхождение: в XIX веке возник проект современных общественных наук, направленный на сближение традиционных humanities с науками о природе. Факторы такого сближения — «позитивистский» культ фактов, точность которых может проверить любой исследователь, все чаще применяемые статистико-количественные методы, попытки формализации результатов, представления их в виде формул, таблиц, баз данных. Знание, добываемое и структурируемое с помощью таких методов, в тенденции безлично. Тем не менее в составе научной культуры по-прежнему существенное место занимает знание личностно-наследственного характера; это и есть новые, современные гуманитарные науки, науки о культуре (само понятие культуры, как известно, сложилось лишь в эпоху романтизма), сосуществующие с науками общественными и уже этим отличные от старинных humanities, не имевших такого соседства. Изучая традицию, они одновременно и поддерживают ее, опираясь на авторитет своей специфической «гуманитарной классики» и делая это в иных формах, нежели функционирует классика точных, естественных и даже общественных наук.

Во-первых — если начать с чисто социальных аспектов проблемы, — некоторые влиятельные школы общественнонаучного знания, возникшие еще в конце XIX века, целенаправленно строятся как инициатические сообщества, где основоположники занимают исключительное место, порой сближающееся со статусом религиозных лидеров. Примером может служить психоанализ — профессиональное сообщество, комплектуемое посредством наследования харизмы основоположника: каждый кандидат в психоаналитики должен сам пройти процедуру психоанализа, приобщаясь к абсолютному авторитету Зигмунда Фрейда — первого психоаналитика, который анализировал себя сам. Еще более сильным, но еще менее эпистемологически чистым примером является марксизм — сложносоставная философская, экономическая, социальная и политическая доктрина, у последователей которой чрезвычайно сильна воля к ортодоксии, к отделению, размежеванию и борьбе за наследство отцов-основателей.

Во-вторых, даже в более традиционных гуманитарных дисциплинах некоторые школы и направления прочно связаны с традицией и с наследием основоположника. Например, в идейном становлении Женевской школы лингвистики исключительную роль сыграли устное предание и личная преданность учеников Фердинанда де Соссюра — Шарля Балли и Альбера Сеше, после смерти учителя издавших на основе студенческих конспектов «Курс общей лингвистики» (1916), книгу, которую так и не написал сам Соссюр, но которая стала фундаментальным текстом современной науки. В 1960-е годы сходный жест по отношению к тому же классику был повторен Жаном Старобинским: не будучи сам учеником Соссюра, он опубликовал лежавшие под спудом соссюровские рукописи об анаграммах, и они сразу вызвали лавину теоретических комментариев (у Юлии Кристевой, Жана Бодрийяра и многих других авторов). Знание, основывающееся на недоступных публике классических первоисточниках, фигурирует и в других науках: так, Морис Хальбвакс в «Социальных рамках памяти» (1925) опирается на не изданные на тот момент (как, впрочем, и позднее) тексты своего учителя Эмиля Дюркгейма; многие, особенно зарубежные, исследователи Михаила Бахтина сетуют на закрытость его архива, которым по сей день пользуется узкий круг российских ученых.

В-третьих, — и это важнейшее и интереснейшее обстоятельство, так как оно относится уже не только к социальной, но и к культурной сфере, — тексты классиков гуманитарных наук вообще постоянно читаются, перечитываются и перетолковываются, остаются «живой» классикой. Студент-гуманитарий обязан хотя бы в сокращении знать первоисточники — отсюда богатая культура антологий, reader’ов, учебных изданий научной классики. Но первоисточники требуются не только при обучении науке, они привлекаются и для ее теоретического развития и самоосмысления. Выше уже сказано, что «Курс общей лингвистики» Соссюра стал фундаментальным текстом современной науки; и действительно, существует развитая традиция изучения и интерпретации этой книги (сопоставляемой с не опубликованными вплоть до недавнего времени заметками ученого по той же тематике), задача которой не исчерпывается филологическими заботами об установлении точного текста и смысла исторического памятника: перечитывая заново Соссюра, современная лингвистическая мысль стремится выяснить собственные основы. Более того, этим занимаются не только профессиональные лингвисты: широко известен, например, разбор соссюровской теории языка, выполненный Жаком Деррида, который через деконструкцию этой теории доискивается до глубинных проблем и противоречий всей европейской культуры. Подобному разбору можно подвергать тексты философов, писателей, ученых-гуманитариев — но не работы физиков, математиков, биологов, и сама эта возможность и продуктивность деконструкции гуманитарной классики показательна для статуса последней в культуре. Ситуация с наследием Соссюра не уникальна. Исторические и/или деконструкционистские прочтения широко практикуются и применительно к трудам других великих ученых-гуманитариев XIX—XX веков, таких как Чарльз Сандерс Пирс, Марсель Мосс, Вальтер Беньямин, Клод Леви-Стросс, теоретики русского ОПОЯЗа, Михаил Бахтин… В связи с последним мыслителем уже не первое десятилетие говорят о существовании целой «бахтинской индустрии», объем продукции которой многократно превысил объем полного собрания сочинений Бахтина; да и в самом этом семитомном собрании сочинений научные комментарии занимают больше места, чем авторские тексты. Ситуация раздела культуры на канон и комментарии, описанная Яном Ассманом на примере древнееврейских толкований Торы, с образцовой наглядностью воспроизводится при научной интерпретации наследия классиков гуманитарных наук. Сверх того, биография некоторых из них содержит драматические и даже трагические эпизоды; для этого особенно «постарались» тоталитарные государства XX века, сажавшие в лагеря Алексея Лосева и Льва Гумилева, ссылавшие и не допускавшие в столичный академический круг Бахтина, преследовавшие и в конце концов доведшие до гибели Беньямина, и т.д.

Ученые-мученики естественно становятся легендой, предметом почтительно-бережного изучения, их судьба придает им харизматическое обаяние, распространяющееся и на их сочинения. Авторитет, завоевываемый ценой гонений и изоляции, — нередкий сюжет в развитии всех наук, но в гуманитарных науках эта ситуация особенно типичная, порой даже искусственно формируемая самими учеными. Если для структуралистов Тартуской школы сознательная самоизоляция от советского научного сообщества (с помощью эзотерического языка, который парадоксальным образом подражал естественнонаучному) была вынужденной, связанной с цензурно-идеологическим гнетом в нашей стране, то для их современников — французских (пост)структуралистов демонстративный разрыв с научным истеблишментом и обращение к традициям марксистской идеологии могли служить прагматическим приемом в борьбе за символический капитал: стратегия, сходная с типичной стратегией писателей и художников-авангардистов, со становлением «культовых» фигур в литературе и искусстве.

Итак, при канонизации ученых-гуманитариев и их идей действует тенденция, нестандартная для научной классики в целом и сближающая их с классикой литературы, искусства, философии. Разумеется, нельзя утверждать, что она носит всеохватывающий характер; в современных гуманитарных науках немало признанных классиков (особенно эрудитов-историков, филологов и т.д.), к которым сделанные выше наблюдения не относятся или относятся лишь в малой мере. Но она затрагивает крупнейших теоретиков, властителей дум, чье влияние выходит за академические рамки и распространяется на широкую образованную публику. Эти люди нетривиальным образом сочетают в себе убедительность абстрактного мышления и обаяние традиции.

Можно ли считать, что перед нами сугубо социальный феномен — интерференция научной и литературной моделей поведения, что ученый, завоевывая массовую популярность, вступает на другое социокультурное поле и начинает играть по его правилам, утрачивая себя (хотя бы временно) как собственно ученого и превращаясь в «писателя» или «публичного интеллектуала»? Думается, это не совсем так; тенденция, о которой идет речь, имеет не только внешне-социологическую, но и внутренне-эпистемологическую сторону; она отражает некоторые глубинные особенности гуманитарного знания как такового.

Естественно предположить, что повышенная ценность традиции в гуманитарных науках связана с «заразительным» влиянием их материала: как уже сказано, материал этих наук в значительной части, а иногда и полностью наследуется от прошлого — для историка это свидетельства современников, для лингвиста тексты, в которых проявляется былое состояние языка, для литературо- или искусствоведа художественные произведения прежних эпох. В такой ситуации может происходить своего рода перенос по смежности: материал влияет на институциональную форму своего описания, интерпретация включается в интерпретируемое, наука, изучающая традицию, сама становится ее частью и усваивает ее законы. В таком случае характерный для исторических наук (собственно истории, филологии, искусствознания) культ сносок и ссылок обусловлен чем-то большим, чем моральный императив добросовестности, уважение к заслугам предшественников и коллег: эти предшественники, даже вполне современные, сразу же включаются в состав традиции и требуют столь же пристального внимания, как тексты последней; некоторые из них — каковые именно и называются «классиками» — заслуживают внимания особенно благоговейного, наряду с основополагающими сакральными текстами изучаемой культуры. В историко-культурных исследованиях «первичная» и «вторичная» библиографии имеют тенденцию к сближению. Но разница между общественными и гуманитарными науками сказывается и здесь: у специалистов по гражданской, политической или экономической истории специфика «живой» классики проявляется в небольшой степени, хотя они тоже пользуются преимущественно материалом традиции и сами служат ее передаче. Великих историографов прошлого, от Геродота до Соловьева, конечно, переиздают и перечитывают, но не столько ради их собственной мысли, сколько ради фактических сведений, которые собраны в их трудах; для современного исследователя эти тексты функционируют подобно другим историческим документам, требуя не столько концептуальной интерпретации, сколько критики источника. Историк-классик занимает в культуре иное место, чем теоретик-классик.

Итак, связь наук о культуре с преданием как материалом изучения хоть и влияет на их эпистемологическую конфигурацию, но не образует определяющую причину особого статуса гуманитарной классики. Более фундаментальным обстоятельством является то, что эти науки имеют дело со смыслом, сколь бы трудноопределимым ни было это последнее понятие. Введенная еще Вильгельмом Дильтеем оппозиция объяснения/понимания, разделявшая «науки о природе» и «науки о духе», сохраняет свою ценность и ныне, после всех перемен, происшедших как в теории науки, так и в самих науках. Практика «понимания», уяснения смысла распространяется на тексты не только религиозной или литературно-художественной, но и научной традиции, в которых видят памятники культуры, требующие не просто инструментального использования, а герменевтического диалога. Соответственно если для «объясняющих» наук личность исследователя отделена от их содержания, то в науках «понимающих» она внедрена в него как источник смысла, подлежащего затем бесконечному истолкованию и/или обогащению.

Приведем два симптоматичных факта, иллюстрирующих эту связь между гуманитарной классикой и герменевтикой смысла.

Выше уже упоминалось о такой форме почитания классиков естественных наук, как «именные» законы, теоремы или опыты; вместе с тем имена этих ученых практически никогда не связываются с понятиями и терминами — очевидно, потому, что в естественных науках понятия формализованы, а термины часто взяты из чужих (особенно мертвых) языков. В гуманитарных науках, где мало общих законов и почти совсем нет экспериментов, зато терминология в значительной части опирается на лексику живого языка, аналогом таких личностно-памятных обозначений являются «именные» понятия и понятийные системы: в гуманитарном дискурсе постоянно употребляются уточняющие выражения типа «парадигма в смысле Соссюра», «знак в смысле Пирса», «оговорка по Фрейду», «беньяминовская аура», «остранение в смысле русских формалистов», «потлач в смысле Мосса», «карнавал в смысле Бахтина», «письмо в постструктуралистском смысле» и т.д.; исключения не составляет и только что упомянутая понятийная пара «объяснение/понимание в смысле Дильтея». Эти выражения внешне походят на «закон Ома» или «теорему Ферма»: в них историческое имя (фамилия ученого, название научной школы) соединяется с общей идеей, элементом научно-теоретического знания. Вместе с тем очевидна содержательная разница: в случае гуманитарного знания связь имени с идеей более плотная, более сущностная, наподобие «жесткой десигнации», которой, согласно Солу Крипке, характеризуются имена собственные. Закон Ома мог открыть и какой-то другой физик (историкам науки известно много таких параллельных открытий), гипотеза Пуанкаре была сформулирована французским математиком в начале ХХ века, а доказана лишь сто лет спустя его русским коллегой, фактически она принадлежит огромному коллективу ученых, которые занимались ею на протяжении десятилетий. С некоторым приближением можно сказать, что наименования такого рода образуются по типу произвольного знака, мотивированного лишь случайными историческими обстоятельствами, благодаря которым кому-то довелось первым добыть или опубликовать то или иное знание. Напротив того, в наименованиях типа «знак в смысле Пирса» мотивировка более глубокая: они обозначают не только конкретно-эмпирическое авторство, но и общую систему идей, созданную данным ученым и включающую в себя данный термин; пользуясь понятиями только что упомянутого Чарльза Пирса, можно сказать, что имя служит здесь «интерпретантом» термина. Встреченное в научном тексте название «теорема Ферма» требует опознания, это факт семиотики; встреченное в таком же тексте выражение «знак в смысле Пирса» требует понимания, это факт семантики; компетентный специалист-гуманитарий должен отличать не просто определение знака по Пирсу от определения знака по Соссюру или Фреге, но и всю систему мысли данного теоретика, сообщившую этому понятию его неповторимую форму. Таким образом, «авторская функция» (Мишель Фуко) по-разному действует применительно к естественнонаучным теоремам или законам и применительно к гуманитарным концептам.

Второе симптоматичное обстоятельство, показывающее связь проблемы гуманитарной классики с герменевтикой смысла, смыкается с первым. Ситуация «персональных» понятий-концептов, принимающих у создавшего их автора уникальную конфигурацию и в дальнейшем подлежащих не просто опознанию и операциональному использованию, но углубленному анализу, трансформации, созданию альтернативных концептов, свойственна не естественным наукам, а скорее философии. И в самом деле, классики гуманитарных наук часто вызывают к себе не узко научный, а более широкий «мировоззренческий» интерес. Их труды анализируют профессиональные философы (деконструкция лингвистики Соссюра и этнологии Леви-Стросса Жаком Деррида — лишь один из многих примеров), в их сочинениях ищут не просто теорию конкретной научной дисциплины, но более общие идеи, применимые в других науках и в априорной рефлексии о культуре. Нередко бывает, что сами ученые-теоретики скептически относятся к спекулятивным построениям, избегают ссылаться на какие-либо философские учения и настаивают на позитивно-эмпирическом характере своих теорий, но в дальнейшем их комментаторы и интерпретаторы применяют для анализа этих теорий именно философский метаязык, ищут и находят в них абстрактно-умозрительные пресуппозиции, а не только конкретно-научное содержание. Так происходит, в частности, при изучении наследия классиков русской литературной теории XX века — теоретиков ОПОЯЗа или Юрия Лотмана. При интерпретации таких классиков их как бы переквалифицируют, из «ученых» превращают в «философов»; советский идеологический режим, подавлявший развитие оригинальной философской мысли, дает удобный повод объяснять их недоверие к философии «цензурными причинами», предоставляет конъюнктурно-политическое оправдание для их посмертной переквалификации, хотя на самом деле последняя осуществляется по иным, более универсальным причинам. При отсутствии цензуры Шкловский или Лотман, вероятно, все равно работали бы в рамках литературоведения или позитивно-научной культурологии, но их статус классиков побуждает выявлять в их работах «философскую подкладку», выдвигать на первый план не операциональные идеи и методы, а умозрительный смысл. Такая интерпретация вопреки прямым сознательным интенциям толкуемого классика может опасно сближаться с извращением самой природы его мысли и дискурса.

Возможен и несколько иной эпистемологический сдвиг, когда ученый-классик в восприятии современников или потомков превращается — вопреки собственному желанию или же в согласии с ним — в мыслителя-мистика, открывающего высшие истины бытия благодаря сочетанию научного знания с внутренним опытом. При таком толковании классики профессиональный авторитет ученого служит оправданием, алиби для недоказуемых иррациональных прозрений; в дискурсе культуры соотношение между этими двумя сторонами его знания является произвольно-знаковым, «мифическим» в смысле Ролана Барта:

…совмещая в себе мага и машину, неутомимого исследователя и неудовлетворенного открывателя, Эйнштейн воплощает в своем образе самые противоречивые грезы — в нем мифически примиряются беспредельная власть человека над природой и «роковая» сила сакрального, от которой человек еще не в состоянии избавиться. (Барт Р. Мифологии. — М.: изд-во им. Сабашниковых, 1995, с. 136.)

У Барта речь идет о великом ученом-естественнике, но не о его собственной мысли, а о том употреблении, которое делается из нее в массовой культуре; впрочем, и сами представители естественных или социальных наук иногда испытывают соблазн выйти за рамки научности и соединить ее с мистической мудростью. В качестве примеров можно назвать палеонтолога Пьера Тейяра де Шардена, этнолога Льва Гумилева или же «экономиста» Жоржа Батая — любопытный случай обратного движения, от собственно философской рефлексии, мистического «внутреннего опыта» и авангардной литературно-политической эссеистики к весьма смелым, но в принципе научно проверяемым гипотезам в конкретно-позитивных исследованиях.

В отличие от естественных и общественных наук, гуманитарная рефлексия постоянно имеет дело с культурной традицией и знает, что на самом деле трансцендентное знание не возникает из запредельной области, а систематически вырабатывается самой этой традицией; в наше время в ней почти не встречается «мистический поворот». Ее статус сближается не столько со статусом религиозной мысли, сколько со статусом литературы, которая в XIX веке, примерно в одну эпоху с образованием современных гуманитарных наук, отказалась от прежних представлений о «классике» и создала ее новую, романтическую модель. В рамках этой модели классика остается предметом изучения и даже подражания, но подражания-спора, попыток не просто сравняться с образцом или превзойти его, а создать на его основе принципиально новое произведение, соответствующее новым историческим задачам и несущее новый, по-новому понятый смысл. Так и для гуманитарных наук их классика служит не абсолютным образцом, как в старинной словесности, следовавшей риторическим традициям, но и не чисто утилитарным репертуаром знаний, как в новоевропейских науках о природе. Подобно всему гуманитарному знанию, она занимает двойственное, промежуточное место между объяснением и пониманием, и в отношении к ней соседствуют (разумеется, наряду с почтением, составляющим минимальную базовую черту всякой классики вообще) такие взаимодополнительные аспекты, как прагматика и герменевтика, семиотика и семантика, утилитарное применение объективных сведений, сообщаемых классикой, и внимательное, нередко оспаривающее и деконструирующее постижение заключенного в ней смысла.

Сергей Зенкин

доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник ИВГИ

Все материалы автора

Читать дальше
Twitter
Одноклассники
Мой Мир

материал с postnauka.ru

13

      Add

      You can create thematic collections and keep, for instance, all recipes in one place so you will never lose them.

      No images found
      Previous Next 0 / 0
      500
      • Advertisement
      • Animals
      • Architecture
      • Art
      • Auto
      • Aviation
      • Books
      • Cartoons
      • Celebrities
      • Children
      • Culture
      • Design
      • Economics
      • Education
      • Entertainment
      • Fashion
      • Fitness
      • Food
      • Gadgets
      • Games
      • Health
      • History
      • Hobby
      • Humor
      • Interior
      • Moto
      • Movies
      • Music
      • Nature
      • News
      • Photo
      • Pictures
      • Politics
      • Psychology
      • Science
      • Society
      • Sport
      • Technology
      • Travel
      • Video
      • Weapons
      • Web
      • Work
        Submit
        Valid formats are JPG, PNG, GIF.
        Not more than 5 Мb, please.
        30
        surfingbird.ru/site/
        RSS format guidelines
        500
        • Advertisement
        • Animals
        • Architecture
        • Art
        • Auto
        • Aviation
        • Books
        • Cartoons
        • Celebrities
        • Children
        • Culture
        • Design
        • Economics
        • Education
        • Entertainment
        • Fashion
        • Fitness
        • Food
        • Gadgets
        • Games
        • Health
        • History
        • Hobby
        • Humor
        • Interior
        • Moto
        • Movies
        • Music
        • Nature
        • News
        • Photo
        • Pictures
        • Politics
        • Psychology
        • Science
        • Society
        • Sport
        • Technology
        • Travel
        • Video
        • Weapons
        • Web
        • Work

          Submit

          Thank you! Wait for moderation.

          Тебе это не нравится?

          You can block the domain, tag, user or channel, and we'll stop recommend it to you. You can always unblock them in your settings.

          • annakozyrevskaya
          • домен postnauka.ru

          Get a link

          Спасибо, твоя жалоба принята.

          Log on to Surfingbird

          Recover
          Sign up

          or

          Welcome to Surfingbird.com!

          You'll find thousands of interesting pages, photos, and videos inside.
          Join!

          • Personal
            recommendations

          • Stash
            interesting and useful stuff

          • Anywhere,
            anytime

          Do we already know you? Login or restore the password.

          Close

          Add to collection

             

            Facebook

            Ваш профиль на рассмотрении, обновите страницу через несколько секунд

            Facebook

            К сожалению, вы не попадаете под условия акции