html текст
All interests
  • All interests
  • Design
  • Food
  • Gadgets
  • Humor
  • News
  • Photo
  • Travel
  • Video
Click to see the next recommended page
Like it
Don't like
Add to Favorites

Республика писем

Мы сознательно идем на опубликование «внутренней» переписки редакторов с тем, чтобы поделиться недоуменными вопросами относительно выступления М.Я. Гефтера в театре Талия 1993 года. Итак, жанр — рабочая переписка, повод — запутанность поднятых Гефтером проблем.

Республика писем
© flickr.com/photos/eflon/

От редакции: Мы сознательно идем на опубликование «внутренней» переписки редакторов с тем, чтобы поделиться недоуменными вопросами относительно выступления М.Я. Гефтера в театре Талия 1993 года. Итак, жанр — рабочая переписка, повод — запутанность поднятых Гефтером проблем. Этот текст непрост, как и доклад Гефтера. Но нам важно наметить дискуссионные линии по темам, для Гефтера безысходным, а для нас — парадоксальным.

Ирина Чечель:

Его логика трудна: отчего возникают суверенные убийцы? И что это — «замершее время»?

Гефтер стоит над всем там: его не интересует внимание присутствующих, ему понадобилось, как молодому Фаусту, голое знание мира. Без людей. Не слишком-то он добивается их понимания?! Но к ним же и идет ― не к пониманию, к другому, к чему-то другому он взывает. И опять, этот витиеватый душеспасительный язык ― пророческий, аутичный. Так выходит на улицы какой-нибудь Иезекииль ― пророк к народу. С каждым на «ты». И ни с того ни с сего обращается к человечеству. К себе и к ним одновременно…

Александр Марков:

Глубокий текст, тут не столько остановившееся время, сколько всякий раз выхваченность из времени перед выбором, постоянно работающая фотовспышка, молния, превратившаяся в образ жизни.

Да, тут пророческий язык, но не с тем, что смыслы разгадываются в будущем, а с тем, что пророчество не может не сбыться как правда, как суд, даже если отсрочить этот суд, отмолить город на время. Пророчество превращает и язык, и сам мир в инструмент Божьей воли ― так в Писании.

Ирина Чечель:

С этим вполне согласна. Все же вернемся к историзму Гефтера. В том-то и дело: выбор забран кем-то, пригнетен и задушен. И тогда выбор ― убийство поневоле? Но почему «поневоле»? Михаил Яковлевич говорит об анонимной угрозе, встающей перед личностью. Даже в нормальной ситуации выбор у нее отсутствует, вот ведь соль.

Александр Марков:

Тема отнятого, исключенного или оскверненного выбора, сопровождавшая всех мыслящих людей советского времени, становится для Гефтера роковой. Речь у него уже не о недостатке времени, не просто о потерянных лагерных годах слишком многих наших соотечественников, но о том, что в ситуации насилия время исчезает.

Насилие выхватывает человека своей внезапностью и при этом рутинностью, как будто постоянно длящейся молнией, непрерывной фотовспышкой, ― и человек даже не может раскаяться в содеянном.

Несвободный человек может имитировать все, в том числе и раскаяние, но эта имитация и будет «суверенным убийством»: она уничтожает то время, в котором еще можно было бы человеку состояться, постоянно воспроизводя родовую травму безвременья. Собственно, безвременье обнажило себя в позднем советском кинематографе: «Прохиндиада», «Забытая мелодия для флейты»: по сути, они изображают героя, который свободно манипулирует данными собственной памяти, при том что все время страдает амнезией, только в бреду вспоминает о том, что может произойти. Изображено время, в котором будущее может быть выстроено только личным усилием, потому что коллективная память буквально истощена, в голодном обмороке. Но уже гефтеровский суверенный убийца ― шантажист, который убивает всех своим состоянием, а не осуществлением своих намерений: он ведет себя так, как будто мира нет, а есть только полюс вражды, стягивающей на себя все намерения, полюс, притягивающий своих и чужих.

Это состояние человека, который готов хлопнуть дверью, но боится это сделать, чтобы не разбудить собственную совесть. Собственно, об этом и «Покаяние», и «Убить дракона»: не банальное противостояние личности и тирании, а личность тирана, которому уничтожать проще, чем строить, осквернять память легче, чем чтить, и личность героя, который может вскрыть в памяти различные уровни, извлечь из памяти субстанцию совести.

Кто забирает выбор, кто отнимает возможности, разменивая их на пайку выживания? Дело тут не только в лагере, но тоже библейском «неправедном суде»: он плох не тем, что выносит ошибочные решения, очередь faux pas, но просто тем, что претендует на власть не только над миром, но и над живой изменчивостью мира. Он попирает не судьбы, но саму природу.

Ирина Чечель:

Знаешь, интересно! В твоем значении ― общую природу. Он боится увидеть себя во всех, но и себя психологически избегает.

Выживание? Да. Но если попробовать определить его не как отсутствие свободы и вынужденный выбор (политическое определение), а как единственное оставшееся право ― жить во всю силу, просто дышать и жить?

Как быть тогда с изменчивостью мира? Или такой «изменчивости мира» не место в «ненормальных обстоятельствах»?

На сей случай привожу лекции Мамардашвили (о Канте):

«Если мы о добре, о благе будем рассуждать в терминах награды и выгоды, говорить, что благо оправдывает себя и способствует выживанию человеческого рода, если у нас есть хоть какая-то возможность вносить объяснительные термины в понимание морали — то мы вне этого феномена. По определению мы в области морали только там, где есть форма или полнота. Полнота вины делает нас нравственными. Хотя, казалось бы, вина и есть безнравственность. Точно так же для Канта детерминизм — та верхушка волны, на которой возникает феномен свободы. Свобода предполагает полный детерминизм. В не полностью детерминистическом мире мы вообще не можем быть свободными. (…) Неужели для того, чтобы быть человечным, должны быть человечно или хорошо устроены обстоятельства нашего существования, в том числе социальные обстоятельства?»

У тебя выживание крайне односложно — это выбор такой-то, а не иной: навязанная жизнь. А если выживание — «форма» (полнота) выбора, его высшая точка? Трудно принять это, но все же… Личность в предлагаемых обстоятельствах — что может быть более неординарным?

Отчетливо понимаю, что ты-то пишешь о субъективном жизненном выборе — о жертвах, не палачах. Лишь жертвы «выживают», а палачи делают выбор за других? Но с теми и другими все запутаннее. Вспомним настойчивость сталинских требований «геройства». Тиран числит себя в героях и от остальных маниакально ждет того же! Полузабытые строки Лебедева-Кумача: «Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой»… Да и с совестью там игры не проще, хоть бы и с «большевистской».

Тиран посягает на судьбы только тогда, когда предлагает обществу «общую» (его и их, всё вместе) судьбу вместо его собственной. Посягает на изменчивость мира, чтобы его улучшить! Не помню, это, по-видимому, Роза Люксембург, поправь, если нет: «мы большевики, и мы не вправе пускать все на самотек!» Спонтанные изменения не приносят блага человечеству, нужна воля, ее коррекция, нужна другая изменчивость мира. А геройство совести для них — решиться на прогрессивный выбор, отвечающий интересам всех, и жертв не меньше прочих. То есть принести в дань «всем» собственную совесть — во благо будущего, во избежание худшего. Тут, как и в сознании жертв, элемент выживания — глубинное переживание угрозы гибели, конца, забвения. Ставка (и угроза в один и тот же момент) — пережить смерть до смерти! Выживание, прости за парадокс, — это выпадение из рода человеческого больше, чем нереализованность личной истории, это выламывание из «общей судьбы» (через как бы досрочное переживание гибели). Для жертв — из «естественного», для палачей — из «лучшего» хода вещей. И угроза беспамятности о тебе, величайших твоих жертвах.

Гефтера, впрочем, интересует тема выживания как проблемный разворот идеологии «лучшего» — прогресса. Недаром же в докладе он говорит об однояйцовости (с) прогресса с худшим.

Есть, вероятно, и еще один поворот: что если предположить, что выживание для него — симптом повсеместного видоизменения Времени вообще? Именно как такового, per se?

А тогда выживание уже не потребовало бы для своего «запуска» фактора насилия? Как ты думаешь?

Не представляет ли М.Я. время, которое не имеет прошлого, так сказать, не отслеживаемо назад? Поясняю: не рисует ли он историческое время, после катастроф и насилий преобразуемое настолько, что бывшее прежде (них) фактически не существует, истоков нет? Для наглядности верну тебя к «Покаянию» Абуладзе. После Варлама никакого времени быть не может. Пока он не убит или не выкопан (т.е. не совершено насилие над насильником) и покуда не восстановлена историческая преемственность, нормальный ход времен — отдельная проблема.

«Некатастрофического» времени больше нет, даже если у героев все якобы «в ажуре».

И тогда весь фильм, каждый шаг в будущее — череда катастроф. И та же схема, кстати, в «Городе Зеро», только насилие у Шахназарова разворачивается прямо у нас на глазах, отрезая прошлое и придавая будущему однозначность катастрофы.

Так вот, не озабочен ли Гефтер тем, что давние катастрофы имеют необратимые последствия для дня сегодняшнего? Тем, что существующее после них, — всего лишь инерция возобновления одних и тех же форм псевдожизни, «безвременья», о котором, ты прав, криком кричат советские кинематографисты.

И у Абуладзе, и у Рязанова в «Забытой мелодии», и у Абдрашитова в «Слуге», и в крайне вялых на общем фоне «Полетах во сне и наяву» нет-нет да находятся люди, которые не могут не делать одного и того же, не могут быть другими — им не продвинуться вперед.

Псевдожизни равнозначна только псевдосмерть — и она постоянно появляется во всех этих притчах. Даже, казалось бы, только-только отпетый в «Покаянии» Варлам Аравидзе вечно жив, не говоря уже о герое Олега Борисова в «Слуге» или о филатовском флейтисте из «Мелодии».

Напомню тебе финальную сцену в «Прохиндиаде». Машину ведут, но за рулем ни души. Что, герой умер? Живехонек!

Посмотри-ка, и Янковский не способен умереть, толком раскачавшись, в «Полетах»…

Кстати, и «Варлам» по-грузински означает «Никто», это вовсе не имя (вычитала у Д. Ремника).

Вот тебе и безвременье! Вечное «ни то, ни се» и личности, и времени истории.

Хотя насилие, катастрофы вроде бы давным-давно в прошлом, да?

Но мне вовсе не хочется заниматься кинематографической критикой.

В целом очень вкратце скажу вот что.

Твоя «изменчивость мира» — нечто, все же привнесенное в Гефтера. Ты предполагаешь, что изменчивость мира тотчас и восстанавливается, если насилие политически устранено? Жизнь все одно берет свое?! А мне-то кажется, что он чудаковато витийствует не столько о выживании, сколько о новом качестве жизни. И ее основание — не исчезновение времени в ситуации насилия, нет, а… как бы это выразиться точнее? Перемена всех «состояний жизни» после того, как постановка на поток насилия в ХХ веке во весь рост ставит вопрос: время — только имитация даже не потому, что тоталитарный или любой иной политический прессинг тому способствует; время — имитация, поскольку кроме имитационного времени мало что осталось. Противозаконное и всегда теперь технологизированное прерывание, срыв-разрыв жизней, целокупных профессиональных «обстоятельств», ориентиров и намерений жертв имеет не только символические последствия (что-то вроде лихачевского решения Соловков: я должен прожить за них). Такое прерывание создает время, где «прологи настаивают на входе в будущее такими, каковыми они есть, — необратимыми и непоправимыми» (© Гефтер) — время, по-своему нереализуемое, гиблое, выморочное, поскольку оно только и могло реализоваться гибнущими, погибшими — все они были уникальны, все «недовоплотились». Жертвы — не балласт, а невосстановимая ценность цивилизации. Управляться с такими материями технологически, мыслить «массами» возможно, но опасно: последствия этого — непридуманный конец времен.

«Без пяти минут двенадцать» — значит «вот-вот конец»! Ничего больше не станется, господа. Вы в это не верите?

Но это я так предполагаю.

Но тогда твоя «изменчивость» мира — это всеобщая сходка перед кончиной. Так?

Да, еще принципиален гефтеровский принцип «поступательности» во что бы то ни стало. Вперед по головам?! Ну и получайте! Только вот что?

Можно ведь дать определение «смерти» в гефтеровской рамке, вычерченной в докладе: смерть — это незаконченность, нереализованность жизни, превратившаяся в закон, а отсюда и трансформация времени. Тогда время — негативная реализация всего. Он же пишет, что нужно бы вернуться, с силой пробиться опять в эволюцию, включив в наш арсенал опыт погибших. Но я не понимаю, как он предлагает это сделать: тут же нужно нечто большее, чем признание различий на словах или даже на деле, если ситуация невероятно катастрофична. Человечество/человек стоит на пороге конца…

Но опять-таки хочется от абстракций пройти скорым шагом к конкретике доклада.

Разве не странно? Ведь он говорит не о России только — о мире, о Европе. А там с насилием было все иначе, по-разному… Как выморочная после Сталина Россия вдруг приходит к тому же, что и респектабельный Запад?

Но вот вопросы:

1. При твоей постановке вопроса окажется, что все определяет насильственный выбор в тоталитарной системе, хочешь-не хочешь — шагай в социалистический рай. И имитация у тебя — самозащита, не так ли? Гефтер же, хотя и говорит о всем «роде Homo», описывает проблему обманчивого выбора, желаемого, вожделенного неверного выбора. Так, он упоминает о неспособности антифашистов разочаровывать обманутых, идущих на рожон… Гарантированное взаимное уничтожение — выбор тоже не вполне насильственный, а всего-то «необходимый», «спасительный»?!

2. Что-то там у тебя о «родовой травме (?) безвременья»: не поняла.

3. Суверенный убийца исключает мир, подверстывает его под свои состояния, навязывает полуобморочный свой морок всем. Причем ведь в качестве единственно возможного? Тем самым еще до убийства он лишает окружающих существования. Но в смысле неизменности его собственного сознания, также и состояний — да, ты прав, ни шагу вперед.

4. Еще: не думаешь ли ты, что тоталитарное насилие не столько упраздняет границу между своими и чужими, а создает чужих искусственно? Т.н. «однополюсность» — в этом, а не в физическом уничтожении противника. Любой противник в каком-то смысле вечно наш (смайл, смайл!). Он изобретается, без этого немыслимо наше и его «спасение».

Тоталитарная система жаждет спасти противника от него самого. Но сделать это можно, только не замечая реалий, не описывая противника, отказывая ему в существовании (читай: в «различиях» М.Я.), даже если он где-то неподалеку был и есть…

И разве даже противник в холодной войне не существует, пока не создан, от начала до конца?

Александр Марков:

О политике исключения, о чем твои вопросы. Тут дело не в исключении как таковом, не в изобретении чужого, а в том, что свое отвратительно, и это отвращение перекидывается на чужое. Это как мерзко себя чувствовать в болезни и при этом заражать своим вирусом соседей.

Родовая травма — это та Павлова-Савлова «болезнь к смерти», которой нельзя просто переболеть и считать, что таким образом ты избавился и от прежних привычек, и от прежних проблем в отношениях с людьми. Болезнь к смерти отягощает всех непризнанной виной: все считают себя виноватыми перед больным, он себя ставит в такое положение, что все ему обязаны/виноваты (Иван Ильич!). Новый суверенитет утверждает себя как аутичная замкнутость бытия: оно заболело, но оно же и отравляет себя мыслями о своей болезни. Это потому, что чувство вины работает в этом суверенитете не как признание правовых границ, а как отмена любых границ — раз виноват, то ты должен сломаться, каяться (вот тема Бухарина и большого террора), а если ты прекратил это делать — ты враг, который должен быть уничтожен, и все соседи уничтожены тоже, даже не один невинный погублен, а все невинные, которые подвернулись под руку «всем».

А безвременье — результат постоянно не локализованного насилия: если существование мира под угрозой, то ядерное сдерживание — прикрытие для насилия, которое творит частное лицо. Стерлась прежняя граница между централизованным насилием и страдальцем — маленьким человеком, теперь и маленький человек — агент насилия.

Недовоплощенность меня больше всего интересует, и интересует по-настоящему. Если говорить об истории вообще, то она и будет историей недовоплощенности, не в романтическом смысле, а в том, что душа в истории еще не может освободиться от собственной душевности, она боится, держится за себя. Именно насилие — компенсация этих душевных комплексов: тот феномен детской жестокости, который изучал Достоевский, — это же не только мелодраматическая жестокость, это и часть нашей общей истории. Просто наш язык таков, что мы о многих исторических явлениях можем говорить на языке жанров, называя что-то «трагедией», а что-то «мелодрамой». А вот пророк не нуждается в жанрах: он начинает свою речь буквально там, где он остановился, и мир, сам того не заметив, тоже остановился, ожидая его слова. Но вот мы с тобой опять вернулись к насилию уже не как к политическому инструменту, а как к авторскому проекту, причем такому, который сам находит себе авторов. Именно не исполнителей, не палачей, а тех, кто думает, что «так и надо».

Ирина Чечель:

Да! Но опять-таки: насилие не существует само по себе, у него есть авторы, но и жертвы. Насилие все же тогда насилие, когда жертва — жертва, а не автор? А у тебя насилие выходит всеобъемлющим и всемирным, фатальным в смысле авторства всех. Штука в том, что именно в ситуации безвременья не насилие становится менее централизованным, а авторство стало всеобщим.

Жертва — вот-вот насильник. Кроме прочего, жертва не способна быть насильником, если не мыслит себя под угрозой. И вопрос: каков импульс насилия, впервые запускающий порочный круг?

Далее. Я не вижу у тебя различения того, что стряслось в веке двадцатом и существовало до него. В конце концов, даже если подходить с христианской точки зрения, которая у тебя явно подразумевается, — всеобщий человек — мир должен прийти к тем же Савловым «наглым людям», то есть эволюционировать к развращенной природе. Что для тебя эволюция в этом смысле?

«Недовоплощенность» может трактоваться и так: Христово отречение от себя. Но мы же говорим о другой недовоплощенности? Вынужденной, причем вынужденной благодаря обманчиво простому политическому выбору. Итак, вынужденной, а в докладе еще и связанной с уравниванием всех через «кровавую ассимиляцию» — через смерть. Для М.Я. это чисто политическая проблема, а не только человеческая, так сказать, бытийственная, что меня поражает. Как если бы душевное развитие можно было считать политическим фактом, что, впрочем, действительно так в христианстве, антихрист — суверен!

Относительно тех, кто думает, что «так и надо». Вспомни историю, описываемую Надеждой Мандельштам, когда Сталин смотрит по телевизору знаменитого украинского актера Бучму в роли предателя. Его внезапно потрясает игра актера, и он заявляет, что так играть предателя может только тот, кто является и в жизни предателем, — к Бучме нужно срочно применить надлежащие меры.

Если автор — пророк, то мир «останавливается» (с) не потому, что ждет быть сотворенным, а потому, что авторство здесь — точное соответствие, так сказать, предлагаемым Богом обстоятельствам. Авторство относительно! Но если автор — Сталин, то идет накручивание: ты есть то, чем я тебя назову, то есть ты не есть то, чем являешься. Это авторство абсолютно, оно простирается на твою жизнь и смерть, но не потому, что им соответствует, а потому, что и смерть твоя — уже вроде чужая, вина — чужая, жизнь — не твоя. Иначе, насилие творится как бы не над тобой.

В этом смысле «так надо» — это антиреальность.

«Недовоплощенность» — вообще немыслимость воплощения при необходимости смерти, если хочешь, уже хотя бы потому, что весь этот сталинский джентльменский набор (не твоя вина, не твое двурушничество и проч.) — это долг уничтожиться на корню еще до того, как ты физически гибнешь.

Александр Марков:

Тут дело не в том, что авторство становится «всеобщим», то есть разделяемым опытом, а в том, что авторство вообще не соотносится с опытом, становясь либо маркером насилия («Сталин оставил след в эпохе»), либо маркером сопротивления насилию, и тогда авторство — это догадка о себе, догадка заключенного концлагеря о том, что он выжил. Жертва-насильник — это специфически тоталитарное явление, человек, который постоянно отрекается от авторства своих поступков, думая, что тогда с ним все разделят его вину, что все станут его хранителями, его собеседниками, что ему не стыдно будет смотреть им в глаза. Понятно, что это иллюзия — именно иллюзия Иуды, который как бы не автор своих поступков, ему нужна санкция тридцати сребреников — печать авторства власти, надписание и портрет на монете.

Теперь вместо сребреников служебное удостоверение, пропуск, список знакомств — но суть та же: не быть автором собственной истории, считать, что история все уже за тебя решила.

Здесь еще один важный момент в «первом импульсе насилия», как ты говоришь. Насилие в старом понимании — это один из видов действия, которое может быть предотвращено другими действиями: когда правитель заботится о мирной жизни, ему не до насилия, а вот когда начинается война, тогда и насилие оправдано. Тиран и характеризовался через то, что у него нет заботы о себе, что он не может никак справиться с собой и потому творит насилие спонтанно. Тогда как ХХ век создал новый вид насилия, которое совместимо с любыми действиями, которое заражает их так же, как заражает ложь. Можно творить насилие, сбрасывая бомбы, а можно — обеспечивая изготовление бомб или не применив вовремя эвакуацию. Как раз здесь «забота о мирной жизни» открывает двери насилию, а не предотвращает его.

Ты поставила вопрос о вынужденной имитации, совсем не похожей на классическую игру творческих сил. С классической точки зрения актер, конечно, играет именно потому, что он не может быть таким: имитация разыгрывает ситуацию, а не личность. ХХ век открыл, что всякая личность может быть сведена к ситуациям, сценариям, и Сталин был именно таким сценаристом — и потому одинаково подозрительно относился и к политике, и к искусству как к разоблачению своих сценариев. Он звонил Пастернаку с таким же настроением, с каким звонят политикам, просто политиков он переиграл, а что делать с тем, кто сочиняет сценарий своей жизни, он не знал. Но тут мы подходим к гефтеровской теме Бухарина, а это отдельный разговор. Пока что только обращу внимание на то, что такое понимание подражания как производства личностей, а не ситуаций, было в европейской дипломатии, вообще политическом искусстве макьявеллианского типа, только оно было скорее утопичным: если подражание всегда лжет, то сказать истину в политике можно лишь тогда, когда сами твои интенции станут предметом подражания, когда ты «сыграешь в добродетельного» и заслужишь народную любовь. Таков Наполеон. Но ХХ век отменил вот эту утопию — разрыв между хитростью подражающего разума и будущей любовью, оставив всех вне любви и вне истории.

Ирина Чечель:

У нас все время получается, что мы говорим о мире как таковом и о насилии как судьбе всех. Давай определим рамки все же.

Если XX век создает тип конвейерного насилия, не дающего шанса его избегать ни провоцирующим его, ни его претерпевающим, тогда в каком мире мы живем в веке двадцать первом? Все кругом — зомби насилия? И ты, и я?

И ты согласен с Гефтером, что судьба России полностью включена в общемировой тренд уравнивания различий, не знающего «справедливости» как «свободы равенства» (с)? Ведь у него эта дилемма? «Уравнивание» — зло отсутствия просто-таки любой эволюции, «равенство» — возможность эволюции при понимании свободы как «облегчения участи» (с) всех?

Александр Марков:

У Одена сказано о тиране: «И когда он лил слезы, дети умирали на улицах». Конвейер насилия не запускается специальными механизмами, скорее, это такая же условность политики ХХ века, как война — условность политики прежних веков. «Так принято разговаривать среди взрослых». Ну, а насколько мы зомби — насколько мы «взрослые», не в смысле опыта, а в смысле отсутствия молодости и старости. Молодость гибла на войне, а старость не знала, куда деть себя в ситуации насилия. Поэтому такое уравнивание, названное тобой, имеет еще один смысл — политическое действие, лишенное юных тренировок и стариковской мудрости.

Ирина Чечель:

Итак, рисуем портрет современного человека после прослушивания редакцией «Гефтер.ру» выступления Михаила Гефтера 1993 года! Гефтеровское «поневоле» (суверенный убийца поневоле) — симптом необратимости насилия, как и необратимости истории, от которой мало кто остался не только живым, но и, сказали бы в XIX веке, неповрежденным?

У меня к тебе здесь претензия: ты не учитываешь, что смерть, состоявшаяся смерть, о которой весь доклад (чужая смерть как требование всеобщей ответственности), — это уже нечто большее, чем насилие, это участь живых.

Удачная технологизация смерти — торный путь массового остракизма при жизни, не нуждающегося в личности как препятствии насилию. Противоборство тирану, о котором ты писал, геройство противоборства — романическое чудачество времен оных. Под нож идут массами, без вины, без упрека, без выяснения личного и общественного мнения по этому поводу — невидимки истории. И обезличенность — уже не психология одинокого выбора, а проблема своего рода «смерти без свойств» — обезличенной смерти, массовой смерти, более необходимой, чем менее противодействий она может встретить. Если она не направлена на кого-то, она направлена на всех, вроде бойни в Коннектикуте, уносящей жизнь убийцы с плоской достоверностью тезиса: смерть как таковая, смерть для всех.

Похоже, гефтеровское «замершее время» — это фиксация никак не взаимных угроз насилия или отсрочки его, а наличия (новых форм) смерти еще до ее наступления (см. выше).

В самой заявке присваивания себе права, никак не меньше, на всеобщее уничтожение (а оно может присваиваться и частным лицом, и государством) — ростки будущего.

И суверенитет убийцы — здесь. Он не выясняет, суверен ли он политически, как не выясняет, есть ли у него право на насилие и «что за это будет». Его суверенитет — всего-то право бить, кого ни попадя, вплоть до всех. Угроза-то АНОНИМНА. Тогда и смерть анонимна — бьет по всем. Тогда и насилие — способ жить. Тогда и эволюция времени — твоя «болезнь к смерти». Мишень всегда есть, понимаешь? И она плывет…

Изначально предполагается, что без мишени, без прицела — никак, двуногие — животные с Калашниковым, по Аристотелю )).

Александр Марков:

Да, согласен с таким итогом.

И животные, берегущие свою жизнь, живот свой. Смерть состоялась именно в этом — в том, что жизнь перестала себя отличать от смерти.

Ирина Чечель:

То есть «берегите себя, убивая»? В каком-то смысле. Но ведь разные способы/виды смерти — вот ведь что, предполагаю, боль М.Я.

И о каком роде смерти он говорит, если рисует большое неоплаканное кладбище, которое якобы мертво, а на самом деле неотвязно влияет на политику… Я теряюсь. Не понимаю, как можно предотвращать «самосохранение убийством» или «самосохранение постоянной угрозой смерти другим».

Александр Марков:

В этой неоплаканности ключ. «Душа моя, печальница…» Кладбище на месте гетто, так что некому прийти оплакать, предать усопших земле. Скудельный сосуд тела вернулся в скудель земли, безвидной и пустой. Некому спеть погребальный псалом, ибо и певчий справляет свою вечную субботу.

Читать дальше
Twitter
Одноклассники
Мой Мир

материал с gefter.ru

1

      Add

      You can create thematic collections and keep, for instance, all recipes in one place so you will never lose them.

      No images found
      Previous Next 0 / 0
      500
      • Advertisement
      • Animals
      • Architecture
      • Art
      • Auto
      • Aviation
      • Books
      • Cartoons
      • Celebrities
      • Children
      • Culture
      • Design
      • Economics
      • Education
      • Entertainment
      • Fashion
      • Fitness
      • Food
      • Gadgets
      • Games
      • Health
      • History
      • Hobby
      • Humor
      • Interior
      • Moto
      • Movies
      • Music
      • Nature
      • News
      • Photo
      • Pictures
      • Politics
      • Psychology
      • Science
      • Society
      • Sport
      • Technology
      • Travel
      • Video
      • Weapons
      • Web
      • Work
        Submit
        Valid formats are JPG, PNG, GIF.
        Not more than 5 Мb, please.
        30
        surfingbird.ru/site/
        RSS format guidelines
        500
        • Advertisement
        • Animals
        • Architecture
        • Art
        • Auto
        • Aviation
        • Books
        • Cartoons
        • Celebrities
        • Children
        • Culture
        • Design
        • Economics
        • Education
        • Entertainment
        • Fashion
        • Fitness
        • Food
        • Gadgets
        • Games
        • Health
        • History
        • Hobby
        • Humor
        • Interior
        • Moto
        • Movies
        • Music
        • Nature
        • News
        • Photo
        • Pictures
        • Politics
        • Psychology
        • Science
        • Society
        • Sport
        • Technology
        • Travel
        • Video
        • Weapons
        • Web
        • Work

          Submit

          Thank you! Wait for moderation.

          Тебе это не нравится?

          You can block the domain, tag, user or channel, and we'll stop recommend it to you. You can always unblock them in your settings.

          • varsk
          • домен gefter.ru

          Get a link

          Спасибо, твоя жалоба принята.

          Log on to Surfingbird

          Recover
          Sign up

          or

          Welcome to Surfingbird.com!

          You'll find thousands of interesting pages, photos, and videos inside.
          Join!

          • Personal
            recommendations

          • Stash
            interesting and useful stuff

          • Anywhere,
            anytime

          Do we already know you? Login or restore the password.

          Close

          Add to collection

             

            Facebook

            Ваш профиль на рассмотрении, обновите страницу через несколько секунд

            Facebook

            К сожалению, вы не попадаете под условия акции