html текст
All interests
  • All interests
  • Design
  • Food
  • Gadgets
  • Humor
  • News
  • Photo
  • Travel
  • Video
Click to see the next recommended page
Like it
Don't like
Add to Favorites

Третий выпуск программы «Пять вечеров», в которой молодые кинокритики встречаются с режиссерами фильмов конкурсной программы «Кинотавра», посвящен фильму Василия Сигарева «Жить». Мы публикуем видеозапись и расшифровку встречи.

Кинотавр-2012. Пять вечеров: Василий Сигарев

Константин Шавловский: Всем добрый вечер. У нас сегодня третий выпуск программы «Пять вечеров», в которой мы выборочно обсуждаем фильмы конкурсной программы «Кинотавра». Сегодня мы говорим о фильме «Жить» Василия Сигарева, который здесь присутствует. К нашему обсуждению присоединился Роман Волобуев, который сегодня прилетел на фестиваль. Кроме того, мы позвали присоединиться к нашему обсуждению в качестве приглашенного эксперта Михаила Ратгауза. Василий, что бы вам сегодня хотелось обсудить с критиками в связи со своей картиной?

Василий Сигарев: Фильм.

Константин Шавловский: Мы этим и будем заниматься. Имею в виду, может быть, есть какие-то ожидания от обсуждения? О чем хотелось бы поговорить?

Василий Сигарев: Ругайте.

Михаил Ратгауз: Пока мы обсуждали картину, мы поняли, что обсуждать ее дико сложно. Я такого затыка в разговорах после кино, если честно, не припомню. Я подумал, чем это может объясняться. Может быть, коллеги со мной не согласятся. Мне показалось, что есть три вещи, которые мешают про это разговаривать. Во-первых, фильм очень цельный. Цельное настолько обсуждать сложнее, чем раздробленное или что-то, в чем есть занозы, трещины. Мне кажется, что это очень мощное кино, настолько мощное, что в некотором смысле критику в данном случае было бы правильно снять шляпу, отойти в сторону и вежливо помолчать. Вторая причина заключается в том, что фильм трактует такие вещи, о которых сложно разговаривать. Если бы мне пришлось про это писать, мне было бы проще, чем говорить, потому что я был бы наедине с собой или с экраном монитора и клавиатурой. Здесь, не знаю, получится-не получится, потому что то, о чем этот фильм говорит, проговаривать вслух довольно сложно. Обсуждая фильм, мы просто, по моему ощущению, пользовались разнообразными отмазками и эвфемизмами. И третье заключается в том, что, как мне кажется, фильм разрабатывает одну вещь, одно-единственное событие, одну взрывную волну после этого события и делает это очень сосредоточенно, не отклоняясь в стороны. И все, что там происходит — глубина нырка. Это единственная вещь, которая исследуется на разные лады: таким способом, таким способом, таким способом. Но, в принципе название фильма и то, чем он занимается — нечто неделимое, и в этом есть определенная сложность.

Для этого разговора меня интересовали бы вещи, связанные с мастерством, потому что это вторая вещь, которая меня очень интересует в связи с этой картиной. У меня есть единственный вопрос опасного свойства, но я его оставлю на потом. Глагол, который я слышал в большом количестве после фильма — «вырос». И многие говорили, о том, что, по сравнению с «Волчком», это огромный шаг вперед, и я хотел бы у вас узнать, Василия, вот этот процесс роста, насколько он вами ощущается внутренне, и что это такое — переход количества в качество, и вообще, для вас рост — это тема по сравнению с «Волчком» или нет?

Василий Сигарев: Я о росте могу говорить только в том контексте, что снималось легче гораздо. У меня нет образования режиссерского, поэтому на «Волчке» очень много ошибок было допущено. Даже драматургические ошибки, из-за которых приходилось целую неделю отснятого материала переснимать за один день. А здесь я уже знал, что хочу, и практически в корзину мы ничего не выбросили. Что сняли, то и вошло в фильм. При этом картина смонтировалась с первого раза. Если «Волчок» восемь месяцев мы туда-сюда клеили в разные стороны, и он никак не получался, то здесь после первой сборки уже был готовый фильм, который дотачивали всего лишь. И, единственное, еще одна вещь, мы снимали гораздо быстрее и делали меньше дублей, и было меньше брака.

Михаил Ратгауз: Вы были другой режиссер?

Василий Сигарев: Да, наверное, да. Было больше уверенности. Про второй фильм говорят — люди пугаются, им сложно. У меня такого не было, я даже подумал, что это какая-то байка.

Константин Шавловский: Я перечитал интервью, которое у вас брал Боря Нелепо после Роттердама, и захотел уточнить — вы говорили, что писали этот сценарий как жанровую историю. Когдя я посмотрел фильм, для меня стало откровением, как он мог быть жанровым.

Василий Сигарев: Я его не писал, скажем так, как жанровое, но пытался таким продумывать, как такой вселенский апокалипсис. Но в какой-то момент мне стало просто неинтересно этим заниматься. Я понял, что если напишу сейчас такой сценарий, то его снимать не буду. В какой-то момент понял, что мне скучно заниматься кино, которое мне понятно с самого начала. И история в частный апокалипсис превратилась, и мне так гораздо интересней.

Борис Нелепо: Я хочу продолжить то, что Миша начал говорить, о том, что об этом фильме тяжело говорить. Мне кажется, об этом фильме мне было бы даже тяжелее писать. Мне кажется, что самое главное слово в случае с этим фильмом — «энергия», внутренняя мамлеевская мощь, которая просто прет из картины и сшибает в зале, с одной стороны. А с другой, это очень странный микс мощи и энергии с действительно очень высокого класса драматургией, потому что все мы знаем, что Василий изначально драматург и пришел из театра. Когда начинал смотреть «Жизнь», мне казалось, что разговоры немного стилизованы, слишком хорошо написаны. А потом это сочетания хорошо написанных диалогов и прущей энергии меня совершенно сшибло с ног. Не знаю, согласитесь со мной или нет.

Василий Корецкий: Очень хорошо, что диалоги написаны таким образом, потому что они воспринимаются не как текст автора, как часто бывает в плохих фильмах, когда автор пытается через диалоги что-то сказать. А они тут служат знаками препинания между пластами невербальной информации. И это очень круто. Когда фильм избегает стадии проговаривания в сценарии, когда идея не выражается в словах, а сразу идет в виде визуального произведения.

Борис Нелепо: Фильм впечатывает в кресло. Некоторая искусственность, которая есть в построении кадра, в крови, проступающей через бинты, в идеально написанных диалогах в сочетании с психологической игрой — это очень страшно.

Роман Волобуев: Можно, я праздник испорчу? Я сразу признаюсь, что я немножко в другой ситуации, чем вы, потому что я не видел фильм на большом экране. Плюс не знаю, как у вас, а у меня нет опыта переживания смерти близких. Так получилось, что у меня никто из по-настоящему любимых мной людей в моем сознательном возрасте не умирал, поэтому, возможно, я что-то про это не знаю. У меня было очень странное ощущение от всего этого. Потому что, когда Миша говорил про цельный монолит, о котором невозможно разговаривать, у меня впечатление было совсем другое. У меня фильм развалился в голове на три части. Я видел точки, где довольно лихо, довольно блистательно продуманный сценарий сливается с фильмом. Это там, где появляется Троянова, и это дико круто. А все остальное время я видел, как хорошие театральные артисты разыгрывают документальный материал. И этот зазор для меня эту историю убивал. У меня есть любимый момент в этом фильме — это, по-моему, называется чистый кинематограф. Это первые 60 секунд, когда велосипед едет и, пока камера шла по рукам, по рулю, я был абсолютно уверен, что это мальчик едет на велосипеде. А потом камера выходит на лицо и мы видим, что это артист Сытый, который абсолютно не мальчик. Не знаю, насколько это просчитывалось, но это, пожалуй, единственный вопрос, который я хотел бы задать.

Василий Сигарев: Мне кажется, он случился, потому что именно он выбивается из ткани фильма. Эпизод был сделан в хитрый момент, и поэтому он такой придуманный именно кинематографически, потому что там, на велосипеде, надо было разместить титры.

Роман Волобуев: Сначала это был дарденновский мальчик, а потом понимаешь, что это сумасшедшая помощь едет.

Василий Сигарев: На самом деле я не знал, что такой эффект будет.

Роман Волобуев: Могу сказать, что мы вдвоем смотрели и оба ахнули, потому что не ребенок едет. Такой детский велосипед, но неважно. Другая история, которая, я вижу по лицам окружающих, на них сработала, но абсолютно не сработала на меня — ужасно типичная для нашего кино. Главная проблема, что мы никак не можем достучаться до зрителя, никаких эмоций это не вызывает. А ребята из условно новой русской волны делятся на тех, кто принимает самурайскую позу и говорит, что ему пофигу, что не может достучаться — я их страшно люблю. И есть те, кто плачется в уголке, как Хомерики. А есть ребята, которые работают с разной степенью удачности, как Вырыпаев. И я в течение фильма видел работу с боксерской грушей. Это очень любимый русским кино прием — повторение. Меня всегда это поражало, потому что на самом деле в любом боевом искусстве, а кино это все-таки боевое искусство, считалось наивысшим мастерством валить с одного удара. И когда мы читаем хорошо написанные английские диалоги, мы знаем, что они работают на точных ударах. Клинт Иствуд произносит реплику один раз, или не Клинт Иствуд, и все ахают. Здесь же всегда нужно повторять, бить несколько раз, желательно в одну точку, желательно с возрастающей силой, чего никогда не понимал. Почему так и зачем?

И последнее, наверное, чтобы совсем все возненавидели меня. Мне хотелось бы вернуться к истории об удушенном ежике. Вы, конечно, в мое отсутствие обсуждали поросят, а тут хоть про ежиков поговорим. Всегда в детстве кто-то играет на скрипке, кто-то играет в футбол, а кто-то мучает кошек. На самом деле эта интенция одна и та же. И так уж повелось, что кинематограф плотно связан с жестокостью. Жестокость в отношении зрителя часть бывает необходимым спутником большим свершений. Мы на протяжении многих лет это наблюдаем. Но она не есть самоцель. Меня поражает, что то, что мы видим у нас в том небольшом сегменте кино, которое можно смотреть — всегда строится на жестокости. И жестокости в отношении зрителя, желание сделать ему больно не для чего-то, а чтобы он хотя бы, сука, проснулся. Когда ты в это долго втыкаешься со стороны, ты понимаешь, что тебя бьют, и то, что тебя бьют, это нормально. По крайней мере, все мы за этим столом более-менее натасканы на это. Но я обнаруживаю, что на меня это действует одним и тем же способом, отупляюще. Когда в фильме повезли девочек мертвых, моя подруга Катя начала рыдать, а мне захотелось отправить несколько смсок — включилась защита. И это связано не с моей тупостью, потому что на Ханеке последнем защита не включалось почему-то. Это отношение к тебе как к боксерской груше превращает тебя в боксерскую грушу. Когда тебя все время пробуют на прочность. Не себя, как у того же Фон Триера — у него каждый удар направлен в обе стороны, по себе он бьет сильнее, чем по зрителю. А тебя все время пробуют на прочность. Вот ты это выдержал, а давай еще ребеночка мертвого, а давай еще ежика задушим. Ежика-то, конечно, жалко.

Василий Корецкий: Рома, можно вам возражу? Дело в том, что у меня были большие претензии к фильму «Волчок», как раз из-за этой жестокости, я помню, что меня не то, что бы покоробило, а даже возмутило. Мне фильм показался таким манифестом «А посмотрите, что мы можем сделать с вами еще». В «Жить» Василий не перешел эту грань. Я ненавижу, когда показывают мертвых детей в кино — считаю, что это запрещенный прием, который может разжалобить любого. И здесь я с удивлением обнаружил, что не испытываю никакой эмпатии к этим девочкам, для меня это абсолютно отчужденный прием.

Роман Волобуев: Но это же ужасно, когда вы не испытываете эмпатии к двум мертвым девочкам. Нет, конечно, я не испытываю эмпатии, потому что у меня включилась защита, и я понимаю, что меня просто хуячат, а не с какой-то целью. Более того, на самом деле, и я слышал это от некоторых людей, который сценарий читали — он производил мощнейшее впечатление, будучи написанным. Странным образом этот текст виден сквозь фильм, и его там меньше, чем фильма. И обычно же хоррор это о том, как мертвые хватают живых, а тут наоборот. И это довольно круто. Но на самом деле вы говорите ровно про то же, что я сказал. Представьте такую ситуацию в жизни.

Василий Корецкий: Рома, если бы я был здесь в состоянии груши, я бы не испытывал эмпатии в этот момент и в жизни. В данной ситуации я понимаю, что происходит, но не испытываю аффекта, как если бы это было голливудское кино с хорошо положенной музыкой, с монтажом, с крупным планом.

Роман Волобуев: Музыка как раз прекрасная. Я сейчас не своими словами говорю, но это же первый случай, когда в русском кино пост-рок используют? А, второй. Первый был «Мертвые дочери».

Константин Шавловский: Послушайте, я тоже хочу вклиниться. Потому что мне кажется, что это кино, где у всех героев вопросы к богу появляются. Но если переводить в плоскость, о которой говорит Рома, то бог в этом кино вы. Вы понимали, что это вопросы и к себе в том числе получаются?

Василий Сигарев: Я был бы богом, если бы герои в какой-то момент не начали жить без моей воли. Потому что обычно, когда я пишу, я не знаю, куда меня выведет. Даже в отдельной сцене я не знаю, что они скажут, поэтому я тут не бог.

Борис Нелепо: Костя, я тоже не понял, что ты имеешь в виду под богом?

Константин Шавловский: Я боюсь, что это не для нашего обсуждения.

Роман Волобуев: Это же у Вырыпаева было так, что при упоминании бога на круглых столах он говорил, что бога нет, и выходил. Возможно, это точка, в которой мы не соприкасаемся.

Владимир Лященко: Я тоже хотел поговорить о защитных механизмах, потому что я знал более- менее синопсис, но у меня было предубеждение, что такая концентрация ужаса и зла, скорее всего, не сработает. Как первая реакция на «Танцующую в темноте» Триера была — в первую очередь оградиться. Но Триер встроил потом в «Рассекая волны» и последующий «Догвилль» такую мощную теологическую конструкцию про отношения бога и отца, бога и сына, а в данном случае три разных дочери. В данном случая, неожиданно для себя самого, я не смог отгородиться, хотя заранее настраивался, что, скорее всего, не сработает. Я хотел спросить, это действительно прием, чтобы совсем пробить защиту любую — утраивание такое? Нельзя этого было достичь одной историей, например?

Борис Нелепо: Можно, я пару слов добавлю? Мне кажется, что это все органично. Я хотел бы, чтобы мы поговорили про название фильма. Потому что в финале на этой остановке, где Яна Троянова сидит, мы понимаем, что да, это, наверное, довольно сильная штука, чтобы найти в себе силы жить. Но в новелле с мертвыми девочками понятно, что героиня не нашла в себе силы жить. Мы видим столкновение двух взаимонаправленных новелл, и мне кажется, что за тем, как они дополняют друг друга, очень интересно следить.

Василий Сигарев: Ну, вот ты и ответил.

Василий Корецкий: У меня вопрос по организации материала. У вас в фильме есть прекрасный эпизод, постоянно повторяющийся, то ли завод то, то ли гидроэлектростанция. Скажите, это пространство принадлежит пространству какой-то из трех новелл, или это пространство, которое находится вне этих трех историй?

Василий Сигарев: Оно объединяет эти истории: там автобус проезжает, велосипед, электричка. Это такие ворота. Это был такой водоем, который не замерзает зимой, и мне было важно, чтобы эта вечная жизнь, река, текла.

Василий Корецкий: То есть это место, где истории сходятся?

Василий Сигарев: Да-да.

Константин Шавловский: Кто для вас персонаж Сытого, почему он проходит через все новеллы, как вы это объясняете?

Василий Сигарев: Для меня он такой предвестник, который появляется еще до всего, что случилось, и они видят его с разбитыми губами, потому зубами выбитыми. Потому что есть такое поверье, что если приснятся выпадающие зубы с кровью, то это к нехорошему. В том же автобусе, где сидит Капустина, и они встречают лошадь — есть такое поверье, что если встретить лошадь, идущую навстречу с повозкой с мертвецом, то будет еще одна смерть. Там таких вещей из фольклора много. Дятел — то же самое.

Роман Волобуев: Дятел, свечка. Ужас еще этой истории в чем? Почему так прекрасно работает первый акт? Потому что там на десятой минуте понимаешь, кто не доедет, кто не дойдет, и так далее. А я, кажется, единственный человек здесь, который не читал сценарий.

Борис Нелепо: Мне кажется, в этом нет ничего плохого. Мне очень интересно продолжить разговор о фольклоре. Мне кажется, «Жить», возможно, один из первых фильмов в российском кино, который роет почву российского магического реализма.

Михаил Ратгауз: Я хотел бы сказать о том, почему все должно повторяться. В фильмах Муратовой, например, вас не смущает, что там все время все повторяется?

Роман Волобуев: Нет, потому что у Киры Георгиевны это не удар повторяющийся, это биение сердца, это дыхание. Это разные вещи. Одни муратовские фильмы возможно смотреть бесконечно и по кругу. И, когда Хомерики неожиданно начинает переснимать у себя в последнем фильме кусок из Киры Муратовой, его можно закольцевать и смотреть, когда там Рената Литвинова выходит. Люди, когда трахаются, тоже довольно монотонное занятие, но почему-то никто не скучает.

Главная проблема русского кино в том, что оно никогда ни в кого не попадает, и главная проблема ребят, которые научились стрелять более-менее в цель, в том, зачем они это делают. То есть сейчас мы видим перед собой всю ту вторую половину стола и часть этой, которую очень технично сбили с ног. И вы не знаете, что сказать, у вас аж звездочки вокруг головы летают. Вау! Учитывая, что все остальные либо разбегаются, либо проходят мимо, либо просто стоят и тупо смотрят. Это большое достижение. Все-таки национальной кинематографии не существует, все мы живем в гигантском пространстве, где еще много чего. Поэтому большой вопрос о цели — вы зачем на с сбили с ног? Это единственный вопрос помимо мальчика на велосипеде.

Василий Корецкий: Рома, у меня такое ощущение, что вы хотите, чтобы похороны для вас в entertainment превратились и претензии сводятся к тому, что это не зажигательно. Разумеется, оно и не должно.

Роман Волобуев: Кино — это возможность испытать те эмоции, которые ты бы не испытал в реальной жизни.

Василий Корецкий: Разумеется, и мы обсудили эмоции, и вроде бы они совпадают с вашими. Просто мы ими дорожим по каким-то причинам. Мне кажется, это просто субъективно.

Роман Волобуев: Я говорю о другом. Я говорю о сработавшем приеме, который для меня лично не понятен. Я не играю сейчас в жанре моего любого журналиста из Daily Mail, который доебался до Ларса фон Триера с вопросом, зачем тот снял «Антихриста». Никто, ни Триер, ни Сигарев, не обязаны объяснять нам, зачем они это сделали.

Василий Корецкий: Здесь у всех режиссеров, которые сюда приходили до этого, мы спрашивали в течение полутора часов непрерывно, зачем они это сделали. Никто не смог ответить, поэтому мы даже больше не задаем этот вопрос.

Роман Волобуев: Потому что они не знают. Как говорил Якобсон, слон тоже большое животное, но мы не зовем его возглавить кафедру зоологии.

Михаил Ратгауз: Вы говорите с позиции человека, испытавшего субъективный опыт, а если говорить более объективно, энциклопедически, словарно, вы понимаете, что он исследует?

Роман Волобуев: Да, разницу между жизнью и смертью и все такое. Но это вещи, которые мы все понимаем более-менее интуитивно. Один раз достаточно увидеть покойника, чтобы все это ощутить, а еще не дай бог того, кого ты знаешь.

Константин Шавловский: Я знаю, Рома, что вы очень любите фильм «Олдбой», так там тоже, по-моему, молотком фигачат по голове все время. У вас же нет вопросов?

Роман Волобуев: Слушайте, это балет, это не кино. «Олдбой» это мультипликация.

Михаил Ратгауз: Когда вы говорите о разнице между жизнью и смертью, это уловка в определенном смысле. По-моему, это совсем не про разницу между жизнь и смертью., это исследование колодца, который образуется на месте утраты. И этот колодец бесконечен, и структура нарративная фильма исследует этот колодец, который никогда не заканчивается. В конце есть этот красный козырек киоска, в котором он что-то покупает, за который и можно зацепиться.

Василий Корецкий: Есть один важный пункт, который мне хотелось бы проговорить. Это фильм не о смерти, которая лежит в гробу, а о той, которая происходит внутри, поселяется, и ты с ней живешь десятки лет.

Михаил Ратгауз: Я прекрасно понимаю, зачем нужны три истории, а не одна. Потому что три истории образуют стены этого колодца, одна не образовала бы его. И эта подмена реальности, иллюзорности, и бреда действительности, о которой все время идет речь — это воронка. То есть это фильм — воронка, по крайней мере для меня.

Владимир Лященко: У меня есть версия. Вопрос «Зачем?» подводит к исповедальному дискурсу. В исповеди есть такой момент, что обычно пограничные вещи проживаются наедине с богом. Но в исповеди есть и публичность — до того, как она становится тайной, она является публичной. Вот этот фильм показался мне способом совместно с кем-то пережить эти состояния.

Роман Волобуев: Мне кажется странным, что мы здесь постоянно говорим про бога, потому что фильм невероятно материалистический. Если с духовной точки зрения смотреть, то похоронный марш начинается очень печально а потом идет дико веселая музыка, и это работает на контраст между людьми, которые остались и льют слезы и тем, кому уже очень хорошо. Ему там, на небесах, очень хорошо. Если уж мы о боге начинаем говорить, то это очень круто. Эта же история страшно материалистическая — про вцепиться в мертвое тело и заставить его с тобой остаться. И в одной из новелл его в физическом смысле выкопать. Сигарев, Вырыпаев и еще какие-то ребята, хоть они сейчас и разбегаются в разные стороны, но, мне кажется, что это косяк, который все время идет вместе.

Борис Нелепо: А при чем здесь Вырыпаев? По-моему, ничего общего.

Роман Волобуев: Мне просто нравится, как она звучит.

Константин Шавловский: Я в связи с этим фильмом все время вспоминал, как Вася Степанов пересказывал мне одну книжку шведскую...

Василий Степанов: Я, честно говоря, не помню имя писателя, потому что я все время все забываю, но это тот человек, который написал «Впусти меня». Книжка «Блаженны мертвые» называется. И сюжет в том, что случается все то же самое, что случается во время фильмов Джорджа Ромеро, но почему-то мертвецы никого не едят, а просто ходят. Их можно впустить домой, уложить поспать, дать поесть. Шведы добрые, выкапывают своих мертвецов, которые недавно умерли, и потом не понимают, что с ними делать. То есть такое овеществление смерти, очень тактильное ее восприятие. Это ошарашивает намного больше, чем похороны или защитные механизмы типа поминок. Мне кажется, фильм работает не как напоминание о том, какую утрату ты пережил, а как вещь, которая дает опыт, которого ты не переживал, и в этом его ценность и есть.

Константин Шавловский: Мы сегодня говорили с продюсером фильма «Жить», и он спросил, почему все говорят о милом кино, хочется, что все обсуждали все фильмы по гамбургскому счету. И это все нечего сказать — неправильно относительно фильма. И я очень уважаю, что Вася попросил ругать его кино. А почему нет? И для меня все вопросы манипулятивности приема, типа зачем меня херачат, они в какой-то момент снялись. И это «Зачем меня херачат?» меня просто на таком лифте поднимает в какую-то невероятную метафизику. И, когда дальше мы пришли к этому козырьку, для меня, в отличие от всех остальных, это было страшное разочарование, потому что я как раз хотел, чтобы фильм пошел куда-то в эту сторону, потому что я ждал этого поворота.

Роман Волобуев: Я тоже это имею в виду, говоря о том, что фильм страшно материалистический.

Константин Шавловский: Меня он немножко поднял, а потом принес назад.

Михаил Ратгауз: Не смотря на то, что в фильме физически присутствуют священнослужители и так далее, эта часть осталась наименее понятной. Могли бы вы прокомментировать, зачем они отправляются венчаться, и как это вписано в общий план? Но это для меня в фильме не вопрос. Когда вы говорите, что фильм материалистический, потому что люди вцепляются в тела, это, конечно, совсем не так, потому что они вцепляются не в тела, они вцепляются в образ, у которого есть тело. Но не в тело как таковое.

Василий Сигарев: Я специально сделал не очень понятно, почему они венчаются. Они в принципе ВИЧ-инфицированные люди, поэтому они хотят так свой союз скрепить, чтобы и на том свете они были вместе. Потому что они знают, что у них не очень длинный век, и для них это важно.

Михаил Ратгауз: А возвращается она к нему зачем и просит отпеть?

Василий Сигарев: Отпеть? Она же понимает, что не отпетый человек туда, куда пошел ее муж, не попадет.

Владимир Лященко: Мне показалось, что материалистичность можно прочитать таким образом, что они сами не очень знают, зачем приходят в церковь — здесь есть неуверенность. И там есть такой ангелочек на столбике, которого показательным образом нет, когда она во второй раз приходит.

Василий Сигарев: Вы правы, они не до конца понимают этот процесс, это интуитивный порыв. Но этот ангелочек — его просто украли, на самом деле.

Константин Шавловский: Борис, когда со сцены представлял этот фильм, сказал, что это первый показ в России, и, так как фильм очень русский, то это очень важный для него показ. Я про русскую жизнь хотел поговорить.

Василий Корецкий: Костя, а ничего, если я вас срежу и скажу, что не хочу про это говорить? Если скажу, что достоинство фильма в том, что он поднимается над этим русским, над этой фактурой и делает из высказывания, которое можно списать на русскую экзотику...

Константин Шавловский: Я не про русское на продажу говорю.

Василий Сигарев: Давайте я скажу, почему считаю «Жить» русским фильмом. У нас как-то к смерти близких людей относятся тяжелее, чем в других странах. И даже наши кладбища скорбью наполнены. На европейских кладбищах нет такой атмосферы, она больше декоративная. А в России заходишь на кладбище, и, глядя на каждую могилу, видишь ее судьбу и судьбу людей, которые возле этой могилы собираются. Очень много родительских дней и дней поминовения. Люди плачут и вспоминают это все с болью.

Константин Шавловский: Почему мы все-таки видим три линии, и люди во всех них находятся за гранью жизни? Почему двое ВИЧ-инфицированных, женщина, у которой только что умер муж, и она так пила, что ее лишили родительских прав? И семья чуть большего какого-то достатка, но, тем не менее, в ней погибший мужчина проиграл деньги в игровые автоматы. Почему такой срез героев «подвала» «Московского комсомольца» из «Срочно в номер»?

Василий Сигарев: Я думаю, что этот срез более мне знаком, потому что это мои герои, они постоянно со мной. Я не могу писать о том, чего не знаю глубже, чем их.

Роман Волобуев: Тут понятно, что человек рассказывает о том, что его окружает, а не о том, о чем он прочитал в газете «Московский комсомолец». Это единственный срез общества, где сохранилось магическое восприятие жизни. Потому что, если представить себе кино про кинокритиков или про менеджеров среднего звена, одни в нем будут потреблять наркотики, другие будут читать книжки, управлять предприятием и пойдут к психоаналитику, один из них пойдет в церковь, и ему не понравится линолеум. Кстати, это большой вопрос, у меня был невероятный кризис веры, когда я пришеел в очень хорошую церковь в Москве и увидел там линолеум как в советском учреждении. И сразу понял, что эта такая приемная, где сидит злая вахтерша, и к начальству нужно стучаться наверх. Господи, подумал, и здесь то же самое. Вот такой бы это был фильм, и это было бы плохо.

Михаил Ратгауз: Знаете, мы почему-то избегаем и не любим говорить про профессию. Это на самом деле про профессию не нашу, критическую, а про режиссерскую. Потому что Камила начала про это говорить, и это как-то ушло, и мы говорим про смыслы. Помимо смысловых вещей я снимал шляпу перед качеством того, что на экране в разных смыслах качеством. И у меня, в отличие от Ромы, был какой-то шок, потому что мне показалось, что все русские артисты от мала до велика, от совсем мелких ролей до сложных, научились хорошо играть. И не просто даже хорошо, это дурацкое слово, а свободно абсолютно.

Роман Волобуев: Вы чувствуете разницу между прекрасной артисткой, которая играет маму спившуюся и тем, что делает Троянова? По-моему, это небо и земля.

Михаил Ратгауз: Нет, по-моему, нет. А почему это небо и земля?

Роман Волобуев: Потому что Троянова не играет, а вот эти люди делают то, из-за чего Германика останавливает съемку и говорит: «А ну-ка перестаньте играть мне врача талантливого».

Михаил Ратгауз: Вот видите, Рома, значит, на вас не сработало. Потому что то, что делает Лапшина...

Роман Волобуев: Это прекрасная театральная роль.

Михаил Ратгауз: Вообще не согласен. Вообще не театральная, невероятная по естественности с тем высоким порогом, который она должна преодолеть, вот эта сцена на кладбище...

Роман Волобуев: Я не про сцену на кладбище говорил. Первый большой монолог — это прекрасный театральный монолог, очень техничный.

Михаил Ратгауз: Она, мне кажется, расходится. Может быть, в «Волчке» она даже больше была. Там больше чувствовалась литература, сильно чувствовалась драматургия.

Роман Волобуев: Там, может быть, специально было сделано, потому что там в определенный момент камера уезжала, показывая, что все это сцена.

Михаил Ратгауз: Здесь тоже есть комнатка детская, очень стилизованная, где они сидят с куклами, с обоями, очень сказочная — единственное, что мне помешало.

Константин Шавловский: Но это как раз оправдано, потому что она только что сделала ремонт, и приходит социальная служба. Все выглядит так, как, она считает, должно быть идеально.

Михаил Ратгауз: Я говорю сейчас не про мотивацию, почему у нее стенки чистые, а о том, как это снято — как какой-то волшебный домик. Не знаю, можно ли про такие вещи говорить, и интересно ли это, но мне дико интересно. Мне любопытно, Василия, во-первых, как две актрисы подходят к этим рубежам, как их берут, и что вы делаете, чтобы они их взяли. Это с одной стороны. И как эта огромная россыпь маленьких персонажей от ментов до курящего парня в больнице и всех этих людей родственницы Лапшиной... Как нужно работать так, чтобы это все функционировало?

Василий Сигарев: Я писал под конкретных главных актеров сразу и даже под конкретного оператора. Я очень долго кастингую, чтобы было точное попадание. Если раньше актер этого не играл, потому что не было возможности, он может попасть. Я не через фильмы кастингую, а через количество людей и вплоть до эпизодов у меня очень долго идет этот процесс. Я сразу с ними начинаю репетировать, чтобы они делали не то, что они за дверью перед кастингом себе придумали, а то, что я им объяснил. С той же Лапшиной на кладбище, когда она идет через эту толпу — пришлось технический момент использовать — я попросил эту женщину, которая играет подругу ее просто на репетициях на ней висеть всем телом, чтобы выжать из нее все силы. В итоге у нас получилось мало дублей, потому что Ольге стало физически плохо.

Михаил Ратгауз: Мне кажется, что такие вещи — всегда самое увлекательное, что я читаю в книжках про кино.

Борис Нелепо: По поводу Трояновой, Рома, я не совсем понял, что вы сказали, что она не играет, а естественна.

Роман Волобуев: Я, к сожалению, не смогу это объяснить, мне кажется, что это небо и земля. У меня все актеры разбиваются здесь на две компании: одна, когда они появляются, и на меня пошел холодный воздух. Троянова, когда появляется, Маслодудов в электричке, выходит Литвиненко, его не видно сначала, мы видим только его руки на сигаретной пачке, и тебя от этого несет, и так далее. Может быть, я все это выдумал. Но мне кажется, что это так очевидно. То, как по-разному люди разговаривают, то, как по-разному вибрируют голоса, по-разному идут эмоции. По-моему, это очень видно.

Михаил Ратгауз: Мне кажется, что у Трояновой есть свой паттерн актерский, это очень четкая, дико узнаваемая манера, которая, хотя я и предполагаю, что здесь с ней много работали, наследует «Волчку», по моему ощущению. Но это не было для меня проблемой совершенно.

Борис Нелепо: Как все по-разному воспринимают. Потому что, мне кажется, что Троянова в «Волчке» и Троянова в «Жить» — это совершенно разные актрисы. Ты говоришь про паттерн, ну так это один и тот же человек, у него одно и то же лицо, жесты.

Михаил Ратгауз: Я говорю про актерскую технику, про способ заниматься актерством.

Василий Степанов: Раз уж зашел разговор о том, что сценарий писали под определенного оператора, можете сказать, как пишут под оператора, и что вы хотели от Алишера Хамиходжаева?

Василий Сигарев: Когда я писал, я представлял некоторую алишеровскую манеру, это специально никак не пишется, у тебя это в голове в виде картинок образуется только таким способом, и ты не можешь перестроиться. Потому что, когда выяснилось, что Алишер стоит безумных денег, мне начали предлагать каких-то других операторов, я сказал, что не буду снимать это кино.

Константин Шавловский: Для меня одним из откровений в смысле операторской работы в этой картине стало то, что его камера может работать с таким жанром, как триллер, потому что у нас его вообще нет и, видимо, никогда не будет. Потому что я не вижу, кто у нас мог бы снимать такие вещи, которые тебя действительно пробивают в какой-то момент.

Михаил Ратгауз: А можно тот опасный вопрос, который я в самом начале анонсировал? Я просто читал какое-то количество ваших интервью, в том числе интервью, который делал Боря Нелепо для «Сеанса». И вопрос такой: когда делаешь такой фильм, ты освобождаешься от чего-то или нет?

Василий Сигарев: Когда ты его делаешь, у тебя есть надежда, что освободишься, но на самом деле такие темы бесконечны, и, сделать фильм недостаточно, нужно, может быть, стать очень верующим человеком. Я всегда удивляюсь людям, которым вера помогает проживать такие вещи легко. Хотя один раз, когда хоронили моего племянника пятилетнего, и стоял батюшка, я видел, как у него запотевали очки, и он их протирал, а потом разрыдался и сказал, что не может отпевать. И я видел, что он засомневался в боге в принципе, и это сомнение мне почему-то было так дорого, и оно меня пробило.

Антон Мазуров: Прошу прощения, что вклиниваюсь в клуб молодых критиков, не чувствую себя ни критиком, ни молодым. Мне было удивительно немного слушать в начале эти придыхания ратгаузовские, потому что, естественно, от искусства, критик ты или нет, ты получаешь ожог. Но задача критика попроще, мне кажется — посмотрев фильм, получить эмоциональный отпечаток, а потом взять этот отпечаток и препарировать, на слои разобрать. Я был крайне разочарован фильмом, я отдаю должное и тому, что Василий Сигарев как режиссер растет. Я немного поподдакиваю Волобуеву, хотя это не очень благородное занятие ему поддакивать. Короче говоря, если препарировать. Если говорить об оригинальности темы и подаче материала, то, не роясь в памяти, возьмем Ежи Косинского с его книгой «Раскрашенная птица». В 1965 году там все было идеально отработано. Про Триера — про то, что он в две стороны работает, Роман блестяще и коротко сообщил. Что мы видим? Мы видим такую табуретку трехногую, у которой одна нога спилена практически весь эпизод, как сквозная нить с Сытым и велосипедом. Прекрасный, конечно, человек в латексной куртке, но эта нога не стоит. И две другие — два блестящих совершенно эпизода, с действительно прекрасными актрисами Тройновой и Лапшиной. Тем не менее, эмоциональный слепок приводит к тому, что некий повар, режиссер, собирает торт, делает слои, тесто, продумывает, потом ставит его в духовку и запекает до черного состояния. Потом он предлагает нам его есть. Мы можем, конечно, это сделать, но я думаю, что это несъедобный продукт. Я посмотрел фильм «Любовь» Ханеке, у него тоже название простое, как «Жить». Хотя фильм «Жить», навскидку, третий в истории кинематографа. То есть тема как-то разрабатывалась с разных точек зрения. Короче говоря, что с этим фильмом «Любовь» произошло? Он ко мне по ночам приходит, и я не могу от него избавиться с тех пор, как мы все приехали из Канн. С фильмом «Жить» — нет. Он ушел, вызвал отторжение. Этот черный отпечаток, трансгрессия, не привел меня к размышлениям, к эмоциональной рефлексии, поэтому это все там же, в зале, и закончилось. Поэтому такая у меня обида.

 

Материалы по теме:
Интервью с Василием Сигаревым о фильме «Жить»
Кинотавр-2012. Пять вечеров: Михаил Сегал
Кинотавр-2012. Пять вечеров: Борис Хлебников

Читать дальше
Twitter
Одноклассники
Мой Мир

материал с seance.ru

2

      Add

      You can create thematic collections and keep, for instance, all recipes in one place so you will never lose them.

      No images found
      Previous Next 0 / 0
      500
      • Advertisement
      • Animals
      • Architecture
      • Art
      • Auto
      • Aviation
      • Books
      • Cartoons
      • Celebrities
      • Children
      • Culture
      • Design
      • Economics
      • Education
      • Entertainment
      • Fashion
      • Fitness
      • Food
      • Gadgets
      • Games
      • Health
      • History
      • Hobby
      • Humor
      • Interior
      • Moto
      • Movies
      • Music
      • Nature
      • News
      • Photo
      • Pictures
      • Politics
      • Psychology
      • Science
      • Society
      • Sport
      • Technology
      • Travel
      • Video
      • Weapons
      • Web
      • Work
        Submit
        Valid formats are JPG, PNG, GIF.
        Not more than 5 Мb, please.
        30
        surfingbird.ru/site/
        RSS format guidelines
        500
        • Advertisement
        • Animals
        • Architecture
        • Art
        • Auto
        • Aviation
        • Books
        • Cartoons
        • Celebrities
        • Children
        • Culture
        • Design
        • Economics
        • Education
        • Entertainment
        • Fashion
        • Fitness
        • Food
        • Gadgets
        • Games
        • Health
        • History
        • Hobby
        • Humor
        • Interior
        • Moto
        • Movies
        • Music
        • Nature
        • News
        • Photo
        • Pictures
        • Politics
        • Psychology
        • Science
        • Society
        • Sport
        • Technology
        • Travel
        • Video
        • Weapons
        • Web
        • Work

          Submit

          Thank you! Wait for moderation.

          Тебе это не нравится?

          You can block the domain, tag, user or channel, and we'll stop recommend it to you. You can always unblock them in your settings.

          • elizaveta.chukreeva
          • домен seance.ru

          Get a link

          Спасибо, твоя жалоба принята.

          Log on to Surfingbird

          Recover
          Sign up

          or

          Welcome to Surfingbird.com!

          You'll find thousands of interesting pages, photos, and videos inside.
          Join!

          • Personal
            recommendations

          • Stash
            interesting and useful stuff

          • Anywhere,
            anytime

          Do we already know you? Login or restore the password.

          Close

          Add to collection

             

            Facebook

            Ваш профиль на рассмотрении, обновите страницу через несколько секунд

            Facebook

            К сожалению, вы не попадаете под условия акции